II.
Праздничный день.
На склонъ, по которому простирается Шатожиронъ-ле-Вьель, находится большой домъ, неимѣющій барской наружности, но значительно-отличающійся отъ прочихъ жилищъ селенія. Свѣтлосѣрый фасадъ, украшенный зелеными ставнями, красиво отдѣляется отъ окружающей его зелени. Главный входъ обращенъ къ востоку и находится противъ развалинъ древняго замка, что не совсѣмъ пріятно, ибо, не говоря уже о томъ, что эти развалины закрываютъ дальность, безпрестанно кажется, что онъ обрушатся на домъ. Съ другой стороны, онъ является въ полной красотѣ. Оттуда изъ него обширный видъ на западъ.
Съ узкой террасы, окаймляющей фасадъ и закрытой по концамъ густыми липами, зрѣнію представляется прежде всего большой садъ, расположенный въ старинномъ французскомъ вкусѣ и ступенями спускающійся до первыхъ домовъ Шатожирона-ле-Буръ. Далѣе, взоръ обнимаетъ все нижнее селеніе и долину, по которой можно слѣдить за извилинами рѣчки; потомъ видны неровности Арруской-Долины, послѣдніе планы которой почти незамѣтно сливаются съ горизонтомъ, по направленію къ Луарѣ.
Въ началѣ осени 1836 года, въ ясное, прохладное утро, песокъ этой террасы скрипѣлъ подъ скорыми и, можно сказать, нетерпѣливыми шагами человѣка, который ниспосланъ былъ Провидѣніемъ въ Шатожиронъ-ле-Вьель и о которомъ мы уже упоминали въ концѣ предъидущей главы. То былъ мужчина лѣтъ пятидесяти-пяти, хотя съ виду ему, казалось, не минуло и пятидесяти. Онъ былъ очень-высокъ ростомъ, толстъ; но лѣта испортили уже вѣрныя пропорціи стана, бывшаго некогда чрезвычайно-стройнымъ. Если онъ лишился нѣкоторой стройности и гибкости, за то ширина плечъ, твердость мускуловъ и могущественная энергія, проявлявшаяся въ малѣйшихъ его движеніяхъ, сѣидѣтельствоѣали объ атлетической силѣ, не только не уменьшенной, но, по-видимому, еще болѣе развитой лѣтами.
Хотя довольно-пронзительный вѣтеръ охлаждалъ воздухъ, однакожь голова этого человѣка была не покрыта и волосы, весьма-коротко обстриженные, казалось, достаточно защищали ее отъ холода. Густая борода, съ равнымъ количествомъ бѣлыхъ и черныхъ волосъ, покрывала нижнюю часть правильнаго лица, обыкновенная строгость котораго смѣнялась по-временамъ добродушной насмѣшкой. Свѣтлосѣрые глаза его смотрѣли всегда прямо, и передъ ними невольно опускались глаза людей, имѣющихъ причину бояться проницательнаго взгляда.
Въ одеждѣ его проявлялась та неизъисканная простота, которою отличается костюмъ большей части провинціальныхъ дворянъ. Галстухъ изъ бумажной матеріи, небрежно повязанный, круглая куртка синяго сукна, замѣнявшая фракъ и жилетъ и оставлявшая наружу рубаху изъ грубаго холста, тиковые панталоны, почти побѣлѣвшіе отъ частаго мытья, охотничьи сапоги, сверхъ которыхъ надѣты деревянные лапти, сохранившіе слѣды утренней прогулки по лугамъ, -- таковъ былъ костюмъ, приличествовавшій болѣе крестьянину, нежели человѣку высшего сословія. Между-темъ, невозможно было ошибиться: подъ простой, грубой одеждой съ перваго взгляда можно было не только узнать хозяина дома, но человѣка свѣтскаго, образованнаго,-- джентльмена, какъ говорятъ Англичане.
И точно, человѣкъ, портретъ котораго мы очертили, былъ не кто иной, какъ Генрихъ де-Шатожоронъ, старшій членъ, но не глава фамиліи, некогда феодально-господствовавшей надъ этимъ уголкомъ земли: его болѣе знали подъ именемъ барона де-Bодp е, по обычаю, сохраненными младшими отраслями нѣкотаpыхъ дворянскихъ фамилій замѣнять фамилію свою именемъ какого-либо имъ принадлежащаго имѣнія. Прослуживъ въ одномъ изъ полковъ королевскихъ гвардейскихъ кирасировъ до чина эскадроннаго командира, баронъ де-Bодpе вышелъ, въ 1830 году, въ отставку, и послѣ двухъ или трехлѣтняго путешествія по Европѣ поселился въ Шатожиронѣ-ле-Вьель, въ простомъ, но удобномъ домѣ, переходившемъ изъ рода въ родъ къ младшимъ сыновьямъ шатожиронской фамиліи, и при которомъ было довольно-доходное имѣніе, состоявшее большею частію изъ обширныхъ лѣсовъ. Въ этомъ убѣжищѣ, которое онъ шутя называлъ хижиной солдата-землепашца, баронъ находился между развалинами замка своихъ предковъ и новымъ зданіемъ, принадлежавшимъ его племяннику, маркизу Ираклію де-Шатожирону, главѣ фамиліи и герба этого древняго дворянскаго дома.
Баронъ, или, если угодно, полковникъ,-- потому-что сосѣди называли его и тѣмъ и другимъ именемъ, смотря по степени уваженія ихъ къ феодальному титулу или военному чину,-- прогуливался уже нѣсколько минутъ большими шагами по террасѣ своего дома. Въ рукахъ, сложенныхъ за спиной, онъ держалъ зрительную трубу, наводя ее каждый разъ, когда взоръ его останавливался на Шатожиронѣ-ле-Буръ, ближайшіе дома котораго были, какъ мы уже сказали, почти смежны съ оградой нижней части сада.
Прогулка барона была весьма-ограничена, потому-что и безъ того уже не длинная терраса уменьшалась еще съ каждой стороны украшеніемъ, не совсѣмъ-обыкновеннымъ въ подобномъ мѣстѣ и по воинственному виду своему представлявшимъ разительный контрастъ съ мирной физіономіей дома и спокойствіемъ окружавшаго его мѣстоположенія. То были двѣ пушки средняго калибра, такъ-называемые фальконеты или фоконветы, вышедшіе изъ употребленія; она были старинной формы, съ вычурными украшеніями, и оканчивалось птичьими головами съ круглымъ, острымъ соколинымъ клевомъ: отъ послѣдняго украшенія онъ и заимствовали свое названіе. Не смотря на слой яри, которою покрылась мѣдь отъ времени и дождя, можно было разобрать на пушкахъ надписи; во-первыхъ, на обѣихъ былъ выставленъ 1537 годъ; сверхъ того имена, на одной: Жанъ-Фракассъ {Жанъ-Дробитель.}, а на другой, не менѣе грозной, но удовольствовавшейся болѣе-безобиднымъ именемъ: Ревель-Матенъ {Утро-Будильникъ.}.