-- Такъ значитъ это не убійство? Ахъ! я благодарю за это небо! Я счастлива, что вы не хотѣли сдѣлать ей зла. Ты слышишь отецъ она не имѣла намѣренія убить ее, вскричала Амели де-Рошбейръ.
-- Слава Богу! сказалъ баронъ.
Наступило довольно продолжительное молчаніе, затѣмъ та, которую звали Маргаритой де-Монторни снова заговорила.
-- Вы хотите имѣть поводъ судить обо мнѣ болѣе снисходительно, снова заговорила она, но я не такъ думала о моемъ преступленіи. Какъ! ягненокъ умеръ въ объятіяхъ волка и это не будетъ преступленіемъ.
Правда, что я не хотѣла лишить ея жизни, я даже не хотѣла, чтобы ея заключеніе было вѣчно, я хотѣла только овладѣть ея именемъ и состояніемъ, но моя рука подала ей напитокъ, который долженъ былъ усыпить ее, а вмѣсто того причинилъ смерть. Значитъ я ея единственная убійца, кто осмѣлится утверждать противное? Преступленіе сдѣлало мое сердце каменнымъ. Послѣ перваго припадка горя и угрызеній совѣсти, я стала руководить всѣми окружающими, которые положительно были поражены. Самъ Робертъ де-Ламбакъ былъ очень взволнованъ, я видѣла слезы въ его большихъ, злыхъ глазахъ; печаль Гастона была гораздо меньше его боязни опасности, которой онъ могъ подвергнуться. Моя бѣдная тетка, ихъ невольная сообщница, которая только изъ боязни мужа согласилась... Но я должна торопиться... я...
Она остановилась задыхаясь и снова схватилась за сердце. Румянецъ исчезъ съ ея лица, которое было блѣдно какъ мраморъ, но она была тверда и на вопросъ барона, не больна ли она, отвѣчала лишь нетерпѣливымъ жестомъ и продолжала свой разсказъ.
-- Мы похоронили ее въ слѣдующую ночь, въ уединенной и заброшенной части парка; тамъ мы скрыли нашу жертву отъ глазъ людей, но Богъ видѣлъ насъ. Она теперь счастлива, а я погибла душой и тѣломъ. Демонъ, которому я продалась, обманулъ меня относительно выгоды, какъ я обманула тѣхъ, кто были моими сообщниками; это преступленіе никому не принесло выгоды.
Она замолчала, ея голосъ, потерявъ свою кротость и гармоничность, сталъ грубъ и пронзителенъ, какъ будто волненіе совершенно истощило ее.
Но, хотя ея блѣдность дѣлалась все ужаснѣе, это все еще была очаровательница, высоко державшая свою прелестную головку, не опускавшая глазъ и до конца сохранившая свою чарующую грацію, которая казалась вызовомъ.
Въ эту минуту Байе снова вмѣшался, говоря, что никого не принуждаютъ признаваться въ своихъ преступленіяхъ.