В моем присутствии он сам сознавался в своей гордости и тщеславии. Он был завзятый аристократ и, хотя всегда любил простой народ, еще более любил аристократию. Середина между этими сословиями была ему несимпатична. Когда, после неудач в молодости, он приобрел громкую славу писателя, он высказывал, что эта слава -- величайшая радость и большое счастье для него. По его собственным словам, в нем было приятное сознание того, что он писатель и аристократ.
Когда до сведения его доходило, что кто-нибудь из его бывших сослуживцев или знакомых получил важный пост, суждениями своими об этом назначении он напоминал суждения полководца Суворова. При этом он всегда упоминал об образе жизни в придворных сферах, которые знал хорошо, потому что имел большие связи, и с иронией утверждал, что посты эти получаются не за заслуги, а за уменье угодить отдельным личностям, и вообще не признавал возможности делать государственное дело при существующих порядках. Он удивлялся, как можно лицам аристократического происхождения и часто с большими состояниями идти на такую службу. Иногда он с насмешкой говорил, что он не заслужил генерала от артиллерии, зато сделался генералом от литературы. Однажды мы ехали вдвоем на охоту. Я рассказал ему, что в училище правоведения произведения его, особенно "Война и мир", читаются у нас с большим увлечением и преимущественно перед другими сочинителями. Он с радостными слезами на глазах отвечал мне, что это очень льстит его самолюбию, потому что молодые люди -- лучшие ценители красоты и поэзии. Тогда же он высказал мне свой взгляд на произведения Пушкина и на отличие их от его произведений. Он утверждал, что лучшие произведения Пушкина -- те, которые написаны прозой. А разница в их произведениях между прочими та, что Пушкин, описывая художественную подробность, делает это легко и не заботится о том, будет ли она замечена и понята читателем; он же как бы пристанет к читателю с этой художественной подробностью, пока ясно не растолкует ее.
Лев Николаевич осуждал реформы прошлого царствования, а особенно нападал на господствовавший тогда либерализм и считал его ложным. Но в этом случае он менее обвинял правительство, а приходил к тому убеждению, что интеллигентный слой в России оказался неспособным к самостоятельной государственной деятельности. Причину этого он видел в упадке аристократизма, жалел об этом и винил в этом жестокость Николая I, проявившуюся с декабристами.
К журналистам и критикам он относился с оттенком презрения и негодовал, если их относили к разряду хотя плохих писателей. Он находил, что печатью злоупотребляют, потому что печатают много ненужного, неинтересного и, главное, нехудожественного. Критических разборов своих произведений он никогда не читал и даже ими не интересовался. Но к ним Лев Николаевич никогда не относил истинной и правильной оценки его произведений почтеннейшим Н. Н. Страховым, советом которого он всегда дорожил в сфере своего творчества.
В эпилоге романа "Анна Каренина" есть нападки на русских добровольцев, участвовавших в войне Сербии против Турции. Поэтому, когда в редакцию "Русского вестника", где печатался этот роман, были присланы рукописи эпилога, покойный М. Н. Катков, высказывавший в "Московских ведомостях" противоположное Льву Николаевичу мнение, возвратил рукописи со своими на них поправками, без которых отказался напечатать эпилог в своем журнале. Лев Николаевич пришел в страшное негодование за поправки в его рукописях8 и говорил по этому поводу: "Как смеет журналист переделывать хотя одно слово в моих произведениях!!" Он написал Каткову резкое письмо, и результатом был полный разрыв между ними;9 а эпилог, как известно, вышел отдельной книгой.
Лев Николаевич вообще негодовал на покойного публициста за то, что он, оставаясь журналистом, следовательно, якобы либеральным, умел пользоваться расположением правительства, потому что самым бессовестным образом лгал в печати на руку правительству.
Газет Лев Николаевич никогда не читал и считал их бесполезными и даже вредными, если в них заключались ложные сведения. Со свойственным ему юмором он иногда пародировал тон газетных сообщений, применяя их к своему быту.
Такое же отношение его ко всем периодическим изданиям вытекало главным образом из его собственного отношения к вопросу об эксплуатации художественных произведений. Он презрительно улыбался, если слышал предположение, что истинный художник творит ради денег.
Нет сомнения, что в Левине Лев Николаевич описывал самого себя, но это справедливо лишь и незначительной степени, потому что в Левине изображены некоторые черты его. Сам он высказывал по этому поводу, что выставил Левина простачком, чтобы и этого было достаточно для наглядного сравнения хорошей жизни с безобразием светской жизни в Москве и Петербурге.
Самое ходячее мнение, что талантливые люди любят поэтический беспорядок, как нельзя больше подходит и к Льву Николаевичу. Он как будто не любит аккуратности в вещах, обстановке и вообще во внешней жизни. Хотя в большинстве случаев он признавал необходимость быть аккуратным, но часто высказывал, что черта эта свойственна преимущественно неглубоким натурам. Сам Лев Николаевич просто не умел, а потому и никогда не пытался приводить свои вещи в порядок. Раздеваясь, он оставлял платье и обувь на том месте, где снимал их, и если он в то время переходил с места на место, платье его оставалось раскиданным по всей комнате, а иногда и на полу. Мне казалось, что уложить вещи в дороге для него стоило больших усилий. Сопровождая его, я всегда и охотно делал это за него и доставлял ему этим удовольствие. Помню, однажды мне почему-то очень не хотелось укладывать его вещи, а он заметил это и, по свойственной ему деликатности, не просил меня и сам уложил свой чемодан. Я положительно утверждаю, что умышленно нельзя привести вещи в такой ужасный беспорядок, в каком они были уложены в чемодан Львом Николаевичем.