Искренность, как выдающаяся черта в характере Льва Николаевича, проявлялась у него даже в мелочах. Случалось, мы опоздаем на поезд и, подъезжая к станции, увидим, как поезд уже отъезжает прочь. Лев Николаевич так искренно и громко вскрикнет: "Ах!!! опоздали!!!", что все окружающие сначала испугаются, а потом тотчас же вместе с ним засмеются. Искренность подобных его ощущений невольно передавалась окружающим. Я помню, как кучер погнал во всю мочь лошадей к станции благодаря этому восклицанию, хотя очевидно было, что поспеть к поезду невозможно; а также кучер рассмеялся, когда Лев Николаевич остановил его, сказав: "Не гони! Все равно опоздали!". Точно так же он ахал, а потом смеялся в игре в крокет, когда сделает важный промах, или когда, сидя в кресле, вспомнит и спохватится о чем-либо позабытом. Если этим он пугал свою жену, то он полушуткой всегда прибавит: "Ну! Больше никогда не буду!"
Смех Льва Николаевича отличается тоже заразительностью. Когда он смеется, голова его пригибается набок, и он трясется всем телом; а в начале смеха в голосе его слышны высокие ноты.
Я ни в ком еще не встречал такого уважения к чужому сну, как у Льва Николаевича. Он безусловно не мог разбудить спящего и часто поручал это сделать мне, когда это было необходимо, например, в дороге с семьей. Правда, он сам любил выспаться, зато он даже оберегал чужой сон. Помню, когда мы поздно ночью засидимся, а прислуга позабудет поставить холодный ужин на стол и заснет одетая, Лев Николаевич ни за что не позволит разбудить человека и сам отправляется по буфетам за едой и посудой. Он делал это с особенной осторожностью и даже украдкою, стараясь сохранить тишину, что придавало этому характер веселого похождения. Но он сердился на меня, если я в то время, хотя нечаянно, например, посудою наделаю шуму.
Лев Николаевич всегда любил музыку. Он играл только на рояле, и преимущественно из серьезной музыки. Он часто садился за рояль перед тем, как работать, вероятно, для вдохновения. Кроме того, он всегда аккомпанировал моей младшей сестре и очень любил ее пение. Я замечал, что ощущения, вызываемые в нем музыкой, сопровождались легкой бледностью на лице и едва заметной гримасой, выражавшей нечто похожее на ужас. Почти не проходило дня летом без пения сестры и игры на рояле. Изредка пели все хором, и всегда аккомпанировал он же.
Лев Николаевич не любил фотографию и очень редко снимался и, когда снимался, сам уничтожал потом негатив. Он предпочитал самого плохого художника самой лучшей фотографии.
Известному портретисту Крамскому было поручено, если не ошибаюсь, г. Третьяковым написать портрет Льва Николаевича. Знаменитый художник тщетно разыскивал его фотографию. По скромности он не решился просить сеанса, потому что не был знаком и слышал о замкнутой жизни в Ясной Поляне. Тогда он поселился в пяти верстах от Ясной Поляны, на даче, мимо которой Лев Николаевич проезжал верхом за почтой. Тут он и возымел намерение написать портрет его в кафтане на лошади. Вскоре все это обнаружилось, и он был любезно приглашен в Ясную Поляну, где написал два одинаковых портрета, из которых один остался в семье.
Когда спиритизм вошел в моду, Лев Николаевич посетил покойного профессора химии Бутлерова и приходил в изумление от верований его в спиритизм. Вероятно, это послужило ему темой для комедии "Плоды просвещения"; а в романе "Анна Каренина" Левин осуждает спиритизм буквальными выражениями самого Льва Николаевича.
Английская поговорка "аристократ без денег есть пролетарий", как он сам говорил, побуждала его заботиться об увеличении своего состояния для детей. В хозяйстве он прибегал к широким и энергичным мерам. Он завел прекрасный породистый скот в большом количестве, разбил яблоневые сады, сделал большую посадку леса и т. д. Из любознательности одно время он с увлечением занимался пчеловодством. Вообще он хозяйничал сам только в Ясной Поляне, а в других имениях всецело поручал это управляющим.
К особенностям Льва Николаевича относится и любовь его к охоте. Всю свою жизнь до создания им своего учения он был страстный охотник. Он описал охоту почти во всех своих произведениях. В произведении "Детство" он описал, как действительно протравил первого зайца в своей жизни; а в детских рассказах он в точности передал историю своих собак, Бульки и Мильтона, под настоящими их именами. Кроме охоты на кабанов, диких коз и фазанов, в бытность свою на Кавказе он предавался своеобразной, но лихой охоте на стрепетов { Стрепет -- степной тетерев. ( Прим. С. А. Берса. )}. В половине августа дичь эта перед осенним пролетом собирается в огромные стада и в это время делается необыкновенно строгою. Даже на повозке и верхом стадо не подпускает к себе ближе ста саженей. Он отправлялся верхом в степь на лошади, приученной для этой охоты, и, шагом объезжая вокруг стада раза два, постепенно суживал круг объезда и, приблизившись к стаду саженей на сто, с места пускался к нему в карьер с заряженным ружьем наготове. Как только дичь поднималась, он бросал поводья, а лошадь останавливалась, давая возможность стрелять.
За любовь к охоте он поплатился двумя несчастиями в своей жизни. Рассказ "Охота пуще неволи" есть быль, случившаяся с ним до женитьбы. Лев Николаевич лежал уже под медведицею и был спасен мужиком-охотником, который убил на нем медведицу. Следы этого печального происшествия остались в виде шрамов на лбу, а шкура медведицы еще сохранилась в Ясной Поляне10. Женившись, он на медвежью охоту перестал ездить. Другой печальный случай был с ним на третий год его женатой жизни. Он травил зайца и скакал на кровной английской лошади. Надо было перескочить через ров. Но лошадь оступилась и упала в ров с седоком. Результатом был вывих руки и раскол кости. Это было в нескольких верстах от дома. Сначала он шел пешком, потом падал, изнемогая от боли, и наконец приполз, едва двигаясь, на шоссе, откуда мужик привез его на деревню, а потом уже домой. Это было 16 октября11, но на дворе лежал снег. Местные врачи нехорошо вправили руку, и через месяц операция повторилась в Москве, у нас в доме. Впоследствии рука действовала правильно. Когда производилась в Москве операция, несмотря на хлороформирование, четыре дюжих человека не могли справиться с ним, и его привязали к столу12.