Он думал, что тотчас же все погрузится во тьму. Но… этого не случилось.
Вверху, высоко над ним, там, где маячил прозрачный теотоновый купол, словно звезды в небе, сияли светящиеся морские животные. Будто млечный путь, прорезая небесный свод, искрились мерцающие огоньки, рассыпанные в едва ощутимой голубизне. Как метеоры, неслись зеленые искры глубоководных; лентообразные кисти «венериных поясов» причудливо извивались кометовидными телами.
Ибрагимов долго и пристально смотрел в бездонную высь. Он забыл, что находится на глубине двух с лишним тысяч метров. Ему чудилось, что он на земле, на суше, одиноко гуляет в поле в безлунную ясную ночь…
А над ним, по мере того как он всматривался, все ярче и ярче блестели жемчужные ожерелья морских созвездий, невообразимых форм, невиданного разнообразия.
Ученый вновь включил свет. Лучи икс-прожектора не сразу вернули его к действительности. Он был ослеплен тем, что видел. Более тусклый, но неизведанной красоты блеск океанских пучин еще затмевал все остальное в его сознании.
Когда первые впечатления сгладились, Ибрагимов устремил внимание на письмена платиновой дощечки. Ученый уже разбирался в гондванской письменности и без труда прочел написанное.
Вот что там значилось:
«… В третьем году Кау, в первую фазу месяца Цак умер великий муж Неор, погребенный в склепе острова (название было написано неразборчиво). Прах его погребен рядом со склепом Гонды, которой наука обязана гениальнейшими в истории человечества, открытиями. Великий Неор, гордость могущественнейшего из государств Гондваны, не будет забыт потомками. Прах его бальзамируется в чаянии, что через века, когда человечество овладеет смертью, великий Неор будет возвращен в лоно науки. В течение недолголетней жизни своей он доказал возможность оживления животных, замороженных до температуры межпланетного мира…»
На этом запись обрывалась. Виньетка, изображавшая две перекрещивающиеся ветви цикадовых пальм, свидетельствовала конец надгробный надписи.
— Высшие организмы могут перенести температуру межпланетного пояса, то-есть двести восемьдесят четыре градуса мороза, — торжествовал Ибрагимов.