- Недалеко, сударь. Я ловил устриц, когда пришли мне сказать, что с того берега хотят высадиться сюда. Я бросил якорь в бухте ручья, что против Дрожащей Скалы. "Женевь- ева" - так я обыкновенно называю свою лодку, сударь, - и теперь, должно быть, там, если только канат не лопнул по такой погоде.
- А что, Пьер, - продолжал Альфред, понизив голос. - Что бы ты сказал, если бы тебе предложили теперь пуститься в открытое море по направлению к Англии?
- Гм-м, море крепко, сударь, сердито... Притом же нет ни провизии, ни людей на борт "Женевьевы".
- Двух здоровых молодцов достаточно было бы с тобою...
- Тогда надобно, чтобы они и я жертвовали своею жизнью.
- А если бы это было для меня?
- Для вас, сударь? - отвечал рыбак, выпрямляясь с живостью. - Если для вас, дело возможное. И лодка, и хозяин - все ваше. Жан и Ивон Рыжий ни слова не скажут, пойдут за мною. Что, надо отчаливать?
Альфред отвечал смелому рыбаку только пожатием руки.
Ощутимый холод и какая-то тягость в теле показывали, что наступало утро. Несмотря на это, большая часть присутствующих продолжала спать на голом полу, когда посреди наступившей после бури тишины в отдалении раздался медленный и плачущий звук деревенского колокола. Все вздрогнули, а спавшие проснулись.
- Это набат! Пресвятая Дева! Это набат! - вскричал Ивон, делая крестное знамение.