Бедное животное удвоило свои ласки и словно удивлялось, почему их не возвращают ему.
- Ты с ума сошла, - грубо сказал Конан. - Эта собака слишком стара для того, чтобы помнить... Не думаешь ли ты, что я менее верен и менее знаю его, чем собака?
- Это - господин, - отвечала добрая женщина торжественно. - Это так же верно, как то, что Бог нас видит и слышит!
И она тотчас пала на колени перед маленьким образом Мадонны, украшавшем угол кухни.
Конан оставался неподвижным. Его ум был слишком предубежден, воспоминания были слишком живыдля того, чтобы в этом несчастном скитальце с плешивым лбом, с худощавым лицом и в разорванном платье узнать блестящего и веселого владельца острова Лок. Время от времени он топал ногой, упорно повторяя:
- Это невозможно! Это невозможно!
Между тем больной, казалось, мало-помалу выходил из состояния бесчувственности. Он сделал несколько движений и пролепетал какие-то бессвязные слова.
Ивонна и Конан встали по обеим сторонам кресла, с нетерпением ожидая первых признаков сознания. Скоро речь больного стала членораздельнее, глаза открылись, но бедный путешественник все еще не приходил в рассудок. Он, очевидно, находился под влиянием бреда и горячки и мучился, словно под тяжестью кошмара.
- Нет, нет, нет, - шептал он, - я не буду просить милостыню... Я хочу лучше умереть! Не должен ли дворянин уметь переносить холод и голод?.. О, грудь моя! Грудь моя! Это страдание невыносимо; я заметил, что воды Темзы черны и глубоки... Пойдем на Темзу... Мне милостыня? Шиллинг! Кто у тебя просил шиллинг, тупоумный кокни[6]? Дай его нищему. А я, я французский дворянин! Я принадлежу к одной из благороднейших фамилий Бретани. Шестьдесят предков моих пало на войне в продолжение ста лет, сражаясь против Англии... Слышите ли вы это, английские собаки, вы, которые даете шиллинг дворянину?
Он скрипел зубами и с угрожающей миной на лице сжимал кулаки.