- Господин Конан, - шептала Ивонна, - вы еще сомневаетесь? Он почти признался!
- Он в бреду, в сумасшествии! Я уверен, что это он в бреду!
Звук этих двух голосов, так близких больному, хотя они и говорили едва слышным шепотом, быстро изменил течение его мыслей.
- Конан, - сказал он, - дико вращая глазами, - дядя не спрашивал меня, пока я был на охоте? Я дважды стрелял по диким гусям, любезная Ивонна; не брани меня, если я немного повымочился... Но меня звал дядя. Я вам говорю, что видам соскучился во время моего отсутствия. Я иду, бегу в одну минуту... Возьми мое ружье, Конан! Позаботься, Ивонна, о бедной Жюно: доброе животное вполне заслужило свой суп... Но я не могу явиться к дяде в этом охотничьем костюме; мое платье с галунами, Конан, живее! Дядя выходит из терпения!.. Вот и я, господин видам, вот и я!
На этот раз бред путешественника имел значение слишком ясное для того, чтобы нельзя было узнать его. И прежде, нежели бред кончился, двое старых слуг пали на колени и омыли слезами его руки.
- Да, это он, это действительно он! - лепетал в восторге Конан. - Господин, добрый господин мой, простите меня, что я не узнал вас!
- Сама, блаженной памяти, его матушка - и та бы его не узнала, так он переменился, - сказала Ивонна.
Альфред де Кердрен - мы можем теперь называть его так - принимал эти ласки с чрезвычайным изумлением. Он глядел попеременно то на Конана, то на Ивонну, потом покачал головой. Конан хотел что-то сказать ему.
- Молчи, ради Бога, - оборвала его добрая женщина, - наше присутствие и так беспокоит его и умножает страдания. Оставь его хоть на минуту в покое!
Они замолчали. Больной опять изнемог под влиянием своих галлюцинаций.