Законовед со вздохом взял назад мешочек.
- Есть между тем один пункт, - сказал он настойчиво, - в котором ригоризм ваш обязательно должен уступить: это насчет завещания госпожи Лабар. Вы не можете представить никакого основательного возражения против этого вознаграждения, законность которого вы сами признаете.
- Ошибаетесь, любезный Туссен, - задумчиво отвечал де Кердрен, - обдумав все хорошенько, я не приму и этого дара наравне с другими: я жестоко оскорбил эту несчастную мать, и мщение ее справедливо. Чем оно страшнее по своим последствиям, тем более я его благословляю! Вы не знаете, Туссен, - продолжал он с видом горького раскаяния, - как я преступен. Угрызения совести не давали мне ни минуты покоя... часто по ночам мне представлялась целомудренная жертва моего плачевного безрассудства. Здесь в последнюю ночь она явилась мне еще прелестнее и трогательнее, чем когда-либо, склонилась к моему изголовью, как ангел-утешитель, и шептала мне слова прощения. Признаться ли в своей слабости? Я сегодня же покинул бы этот замок, уже чужой для меня, если бы не надеялся еще раз увидеть этот небесный образ!
Нотариус был сильно взволнован, даже как будто хотел что-то сказать, но некая важная причина удержала его, и он промолчал. Альфред продолжал:
- Нет, друзья мои, богатство, уважение и благополучие - не мой удел. Когда я терплю унижения и бедность, совесть моя еще как будто успокаивается. Когда меня гнетет бремя проклятия, наложенного на меня перед Дрожащей Скалой, мне кажется, преступление мое несколько заглаживается. Но сделайся я снова богатым и могущественным, совесть убила бы меня!
Альфред, видимо, был сильно утомлен. Туссен счел нужным дать ему покой.
- Ну, месье де Кердрен, - сказал он с сердечным расположением, - затруднения, останавливающие вас, уладятся. Уж мы как-нибудь вывернемся, но победим вашу скрупулезность. Скоро я опять повидаюсь с вами и уверен, что найду вас более рассудительным.
- Вы знаете, месье Туссен, что такое слово де Кердрена, - отвечал Альфред. - Решение мое принято, и я не изменю его.
Старый нотариус печально поклонился и хотел уже выйти.
- Погодите! - вскричал Конан, подбегая к нему. - Вы не выйдете отсюда, если я не сниму часовых.