- А, это вы, лейтенант, - пробурчал Лабрюн.
- Да, нам тут пришлось жарковато. Вот, видите, - он показал на раненую ногу, - теперь всю жизнь придется прыгать на одной ноге... Да, вам утром пришла в голову хорошая мысль выставить посты, иначе нас бы захватили врасплох и перекрошили бы без милосердия... Но когда заставали врасплох капитана Вернейля и лейтенанта Раво?
- Ну, ты известный льстец, - ответил Раво, несколько сконфуженный. - Сержант, мне надо десятка три добрых ребят... Мы окружены.
- Слышите, вы? - с беспокойством обратился Лабрюн к солдатам, которые его несли. - Посадите меня у этой стены, оставьте мое ружье, и марш с лейтенантом!
- Но, сержант... - боязливо начал было один из солдат.
- Трусы! Вы ухаживаете за сержантом Лабрюном, чтобы не быть там, где пули и ядра падают как град. Посадите меня тут, говорю я вам!
Солдаты нехотя уступили его настояниям.
- Ну и дела, - ворчал сержант. - Вот я уселся на капустных кочерыжках... Честное слово, не достает только трубки!.. Будь у меня трубка, я не встал бы ни для кого, приди ко мне сам Суворов, я принял бы его сидя. Впрочем, не всякий день бываешь ранен, а раненому можно дать себе и маленькую поблажку.
Раво, поручив одному из солдат сообщить Вернейлю о своем намерении задержать пехоту противника, бегом пустился со взводом к краю деревни. Скоро в том направлении послышалась сильная перестрелка.
Тем временем у караульни Вернейль собирал стрелков. Выстроив их, он сказал глухим голосом: