Подойдя к калитке, он нашел ее отворенной, на этот раз обстоятельство это не встревожило его, так как с переменой политических событий родственницам его не представлялось более той необходимости прятаться от соседей, как прежде, но вскоре ему пришлось узнать причину этого невнимания.
На входном дворе горничная Жанета, старый садовник, его жена и даже сами хозяйки грустно стояли около конуры Цезаря, большой дворовой собаки, караулившей дом. Несчастное животное, видимо, не в силах было более нести своих обязанностей. С него сняли его цепь и железный ошейник. Он лежал на боку с неподвижной головой, с животом, вздутым спазмами, у него едва доставало сил болезненно стонать, наконец и стоны-то эти становились слабее и слабее; потускневшие уже глаза попеременно обращались к каждому из окружающих его друзей, как будто прося помощи.
В слезах, на коленях около него, Жанета старалась заставить его проглотить несколько капель молока, облегчившего бы хоть на несколько минут страдания бедного животного. Но вскоре конвульсии опять начались с новой силой, и бедному Цезарю, по-видимому, мало уже оставалось жить.
Присутствующие были расстроены этим грустным зрелищем, и даже Даниэль не мог остаться равнодушным, видя отчаянное положение верного слуги.
- Боже мой! Что случилось с Цезарем?
Никто не отвечал ему, только все грустно переглядывались.
- я тут ничего не понимаю, - заговорила наконец старая садовница, - часа еще нет, как собака была совершенно здорова! И вдруг что-то случилось! Должно быть, ее отравили.
- Гм! - бормотал старик, покачивая своей седой головой, - худая это примета для дома... потому что, видите, без причины такую пакость не сделают.
Маркиза была не согласна с ним.
- Отравлена! - повторила она, - Откуда вы это берете? Никто сюда не ходит, следовательно, кому ж ее отравить?