- Это верно платье ее ребенка, - ответила старуха, сконфузясь.
- А у нее есть ребенок? В таком случае где же он?
- Почем я знаю? Верно, не решилась его взять с собой по такому холоду и отдала на время какой-нибудь доброй душе, а может, и вынужденная крайностью отдала его в богадельню, откуда уж, конечно, мы его возьмем потом.
- Нет, нет, матушка! Он не в богадельне, - проговорил вдруг слабый голос из-за занавески, - они у меня убили его, за то, что он не хотел воровать. Ах, матушка! Зачем тогда прогнала ты нас с сыном?... Он был бы жив теперь. Они не убили бы его у меня перед глазами - моего милого, ненаглядного мальчика!
Слова эти, свидетельствовавшие о возвращении рассудка, поразили всех.
- Как, Фаншета! Бедная ты моя дочка, так ты наконец узнаешь меня? - спросила госпожа Бернард, с радостью подбегая к ней.
Но Фаншета, приподнявшись с постели, упорно, как больная или полоумная, глядела на Вассера, продолжавшего разбирать ее узел.
- Сударь, умоляю вас, оставьте это, - заговорила она голосом, в котором слышалась мольба, - тут все что мне осталось после моего дорогого мальчика; это мое единственное сокровище! Отдайте мне эти вещи, я никогда в жизни не расстанусь с ними; отдайте мне их, за это я вам расскажу...
Она вдруг остановилась.
- Что вы мне расскажете, моя милая? - спросил, подходя и кладя ей на кровать узелок, Вассер. Но, казалось, вопрос этот, сделанный так неожиданно человеком в жандармском мундире, мгновенно возвратил сознание несчастной женщине. Торопливо спрятав под одеяло свое сокровище, она опять упала в подушки, пробормотав: