- Да, да, он узнал меня, - перебил Руж д'Оно с отчаянием. - Это был дядюшка Герино, у которого я служил прежде и который ко мне был всегда так добр; я всегда делал ему страшные пакости; я обокрал его, а он все-таки не хотел предать меня правосудию; мало того, вынужденный наконец отослать меня с фермы, он дал мне денег и много добрых советова; нужно бы было следовать мне его советам! Бедный Герино!
И Ле Руж залился слезами.
- Ну, - заметил Бо Франсуа, - я отгадываю, что потом случилось; он посадил старика на лошадь, отдал ему кошелек и отпустил его!
- Напротив, - начал опять Баптист, - сначала он остался с минуту неподвижным, как статуя, потом с каким-то остервенением принялся его рубить своим ножом. Фермер давно уже мертвый, а этот все его рубит.
Руж д'Оно выпрямился.
- Я это сделал, Баптист? Уверен ли ты? Мне кажется, что действительно... но я потерял голову, я ничего не видел, я ничего не могу припомнить; а между тем, это должно быть так; да и вот смотрите, смотрите, - прибавил он, указывая на свой рукав, где еще виднелись следы крови, - вот и доказательства! Да, я убил этого бедного Герино, такого доброго, снисходительного, сострадательного; ах я негодяй! И как это небесная молния, до сих пор не убивает меня! О, если бы она могла задушить меня со всеми вами, воры, разбойники, убийцы!
Он весь дрожал и, по-видимому, эта нервная дрожь должна была перейти в конвульсии припадка. Бо Франсуа, улыбаясь, глядел на него, как смотрят на бессильный гнев и капризы ребенка.
- Ну Ле Руж, полно сумасшествовать! - начал он снисходительно. - Что сделано, то сделано, не следует больше и думать о том; лучше послушай, мне надобно с тобой поговорить о серьезном деле.
Но эти, почти что дружеские слова, вызвали новый взрыв бешенства в Руже д'Оно.
- Не подходи ко мне, не трогай меня, не говори со мной! - произнес он, в ужасе отскакивая от него. - Бо Франсуа, Мег, убийца, сатана! Это ты со своим дьявольским искусством погубил меня! Пусть в награду тебе...