-- Леонс, дитя мое, -- сказал бенедиктинец со вздохом, -- зачем вы так торопитесь подвергаться опасностям подобного предприятия? Я боюсь за вашу жизнь... Притом я всегда надеюсь, что какое-нибудь новое происшествие избавит вас от необходимости прибегать к этой крайности.
-- Дядюшка, разве сейчас тот момент, когда еще можно повернуть обратно? Заклинаю вас, не удерживайте меня! Говорят, что барон де Ларош-Боассо совсем излечился от своей раны; он может воспользоваться нашей медлительностью и получить обещанную награду, а если это случится...
-- Не говорите этого, Леонс; вы знаете, в какое отчаяние приводит меня мысль о подобной возможности! И как подумаешь, что вы не один будете страдать... Эта опрометчивая гордячка умрет от горя и стыда, если убедится в необходимости принять мужа, который будет недостоин ее. Неблагодарная и неблагоразумная! Она расстроила своим сумасбродством мои планы, столь выгодные для всех нас. После того как она произнесла этот пагубный обет, я не раз предлагал ей получить разрешение от папы римского; несмотря на кротость и покорность, которые она теперь демонстрирует, она не согласилась и отвечала мне с гордостью: "Графиня де Баржак не может отказаться от своих слов".
-- Может быть, дядюшка, она права, -- сказал Леонс задумчиво. -- Если она решила доверить свою судьбу воле случая, то никто не имеет права вмешиваться...
Во время этого разговора приор и его племянник возвращались в аббатство. К ним подошли Дени и Жервэ. Один нес ружье, а другой -- дичь своего господина. Дени был человеком лет шестидесяти, с честным и дружелюбным лицом, который, несмотря на свой возраст, сохранил железное здоровье и неутомимые ноги. Жервэ, который был гораздо моложе, казался человеком открытым и простодушным, но с горячим нравом, как у всех горцев. Бенедиктинец остановился и улыбнулся им.
-- Здравствуйте, добрые люди, -- сказал он с своей обычной благосклонностью, -- я очень рад видеть вас и поблагодарить за вашу дружескую заботу, за вашу преданность этому милому юноше... Каков ваш ученик, Дени? Неужели вы думаете, что он уже в состоянии сразиться с этим страшным жеводанским зверем?
-- Господин Леонс, -- отвечал Дени с энтузиазмом, -- способен подстрелить хоть самого черта, если его шкуру можно пробить пулей! Уж простите меня за такое сравнение... Эх, если бы ваше преподобие видело; как он убил вот сейчас эту лисицу. Я сам не могу опомниться от удивления; я никогда не видел подобной ловкости, такого верного, такого быстрого взгляда... А как проворно Леонс орудует охотничьим ножом! Его рука не дрогнет! Не следует хвалить самого себя, но умения мосье Леонса говорят о том, что я хороший учитель.
-- Вы не правы, Дени, -- весело возразил приор, -- надо быть справедливым даже к самому себе... А учитель вы прекрасный, я согласен. Ну, ступайте в аббатство, оставьте там вашу ношу, потом идите от меня к отцу эконому и скажите ему, чтобы он дал вам, Дени, двадцать луидоров, а вам, Жервэ, десять... Продолжайте верно служить моему племяннику, вы будете вознаграждены еще щедрее.
Дени и Жервэ хотели было поблагодарить приора за щедрость, но тот подал им знак, что желает остаться с Леонсом наедине. Поэтому они только поклонились и направились к монастырю. Леонс заговорил:
-- Я удивляюсь вашей щедрости, дядюшка, но боюсь иногда, что она может стать вам в тягость... Мои прихоти стоят вам огромных сумм.