Онъ вдругъ какъ будто выросъ и вновь сталъ ораторомъ, передъ которымъ чувствовалъ страхъ и соборъ, и папскій дворъ. Но скоро огонь погасъ въ его глазахъ, голова опустилась на грудь, и онъ прошепталъ тихонько, какъ будто желая убѣдить самого себя:
-- Ибо это безполезно, безполезно...
-- Развѣ я не говорилъ, что ваша дружба и гостепріимство лучшая охрана?-- мягко сказалъ кардиналъ Бранкаччьо.
Папа Мартинъ V только что вступилъ на престолъ. Соборъ, еще не распущенный, грозилъ вскорѣ собраться опять, и папскому двору не хотѣлось возбуждать къ себѣ вражду одного изъ наиболѣе вліятельныхъ его членовъ. Кромѣ того, Томазіо Бранкаччьо легко было воздержаться отъ всякаго шага, который могъ бы вызвать сенсацію: въ его распоряженіи было достаточно всякихъ средствъ, чтобы добиться своихъ цѣлей..
-- Не я говорилъ о сожженіи, и мнѣ никогда не пришло бы въ голову разрушать такую красоту,-- промолвилъ онъ, кланяясь лэди Изольдѣ.-- Не думаю я также, чтобы вамъ удалось пріобрѣсти такъ много приверженцевъ, господинъ секретарь, чтобы мѣры строгости находили себѣ оправданіе. А вы, Ингирамини, конечно, не забыли еще вашего обѣта о послушаніи церкви,-- закончилъ онъ, бросивъ значительный взглядъ.
Его слова, казалось, сильно задѣли Ингирамини. Лицо его выражало уныніе, и взоръ опустился на землю.
Съ минуту всѣ молчали. Хозяинъ откинулся на спинку кресла и, казалось, опять погрузился въ свою задумчивость, не обращая вниманія на гостей. Гуманистъ смотрѣлъ на всѣхъ съ сожалѣніемъ, ибо для него всѣ они, кромѣ кардинала Бранкаччьо, представлялись мечтателями, сражавшимися за нѣчто совершенно нереальное.
-- Какая польза разсуждать о разныхъ химерахъ,-- замѣтилъ онъ.-- Надо брать человѣка такимъ, каковъ онъ есть.
Никто не отвѣчалъ ему.
Было уже поздно. Лампа горѣла не такъ ярко. Въ комнатѣ царила полная тишина. Все получило какой-то болѣе торжественный и болѣе значительный видъ, чѣмъ прежде, какъ будто по комнатѣ пронесся новый духъ, принесшій съ собой общую переоцѣнку. Серебряные кубки чудной работы, стоявшіе на полкахъ, не имѣющія себѣ цѣны картины на стѣнахъ, архіепископская митра, красовавшаяся на самомъ почетномъ мѣстѣ, и висѣвшая надъ нею кардинальская шапка, все казалось теперь драгоцѣннѣе, чѣмъ прежде.