-- А, это хорошо,-- отвѣчалъ мастеръ Мангольтъ.-- Св. Розабелъ покровительствуетъ дѣвушкамъ. Не забудь захватить съ собой маленькое приношеніе.
Въ другое время она встрѣтила бы эти слова презрительной улыбкой, ибо ея отецъ, который первый кричалъ о жадности и плутняхъ монаховъ, когда это было въ модѣ, теперь вдругъ сталъ очень набожнымъ, когда вѣтеръ задулъ въ другую сторону. Въ другое время она улыбнулась бы, но теперь она почувствовала и къ нему, и къ себѣ сильную жалость.
Воздухъ въ церкви былъ тяжелъ и насыщенъ куреніями, совершаемыми возлѣ раки святой. Передъ ея образомъ ярко горѣли свѣчи, но въ туманѣ, заполнившемъ весь притворъ, онѣ свѣтили довольно тускло. Среди этихъ благовоній и свѣчъ возвышалась статуя св. Розабели, сидѣвшей въ пышныхъ одѣяніяхъ подъ золотымъ балдахиномъ, увѣшаннымъ драгоцѣнностями -- приношеніе вѣрующихъ. Вокругъ нея по стѣнамъ притвора висѣли безчисленныя сердца изъ серебра и другія приношенія. Лицо святой было строго и печально, какъ будто она, возложивши на себя вѣнокъ мученичества, презирала теперь блестящую золотую корону, которую надѣли на нее люди; какъ будто, вкусивъ славы небесной, она находила бѣдной и слишкомъ человѣческой всякую земную роскошь.
Народъ толпами стекался къ ея ракѣ и стоялъ на колѣняхъ около причудливой рѣшетки, которой отдѣлялся ея алтарь. Ея лицо было изъ раскрашеннаго дерева, но зато его можно было видѣть простыми глазами. Тверда и холодна была отдѣляющая ее рѣшетка, но зато ее можно было осязать руками.
Фастрада прильнула разгоряченнымъ лицомъ къ холодному пруту рѣшетки. Кругомъ нея стояла полная тишина: было уже поздно, и благочестивые богомольцы давно ушли изъ церкви. Удалились и монахи, бросивъ нанее послѣдній любопытный взглядъ. Одинъ за другимъ исчезали они во мракѣ церкви, какъ бы не желая смущать ея горячей молитвы.
Она осталась одна, лицомъ къ лицу со св. Розабелью. Свѣчи попрежнему ярко горѣли въ неподвижномъ воздухѣ, все было такъ тихо, что слышно было, какъ она дышала. И въ этой тишинѣ ни одинъ голосъ не утѣшилъ ее. Св. Розабелъ молчала, и не было отъ нея знаменія.
Фастрада увидѣла, что ей надо принять рѣшеніе, не разсчитывая на помощь свыше. Время отъ времени гдѣ-то открывали дверь, и по церкви пробѣгалъ холодный вѣтеръ, отъ котораго вздрагивала распростертая у ногъ святой Фастрада. Свѣчи около ея образа вдругъ вспыхивали, и одна или двѣ изъ нихъ погасли. Такъ гасли свѣчи, словно ихъ тушила невидимая рука, когда отлучали отъ церкви Іеронима Пражскаго.
Все гуще и гуще спускался мракъ изъ-подъ сводовъ церкви. Холодный вѣтерокъ вдругъ заставилъ Фастраду вспомнить о страшной силѣ -- проклятіи церкви, которое не остановится у дверей гроба, но перейдетъ за него въ вѣчность. Она слышала, что это -- пустая угроза. А что если это не такъ?
Она глубоко вздохнула и провела дрожащей рукой по лбу.
Вдругъ сзади нея послышались чьи-то шаги. Одинъ изъ монаховъ дѣлалъ обходъ всей церкви прежде, чѣмъ тушить свѣчи и запирать ее. Фастрада повернула голову и взглянула на монаха. То былъ отецъ Гальмотъ, къ которому она ходила исповѣдываться съ дѣтства, и который ее очень любилъ. Онъ слылъ за ученаго. Впрочемъ, многіе слыли учеными, пока не сожгли Яна Гусса и Іеронима Пражскаго