-- Я не вижу, чтобы онъ былъ угрюмъ,-- возразилъ монахъ.
Сказавъ еще двѣ-три любезныхъ фразы, онъ простился и вышелъ.
-- Для чего вы пригласили этого человѣка къ столу?-- строго спросилъ мать Магнусъ, лишь только дверь затворилась за монахомъ.
-- О, Господи! Неужели ты хочешь, чтобы мы цѣлый день сидѣли однѣ. Неужели ты хочешь, чтобы дверь моего жилища была закрыта для всѣхъ посѣтителей, пока я еще не стара и не безобразна и люди не отказываются навѣщать насъ? Что жъ, неужели я должна жить монахиней? И ихъ жизнь веселѣе, чѣмъ моя, я увѣрена.
-- Это вѣрно,-- угрюмо согласился съ него сынъ. Женскіе монастыри пользовались самою дурной славой.
-- Слава Богу, что ты хоть это понимаешь. Скверно уже одно то, что я и Эльза должны дѣлать половину всей работы дома, т. е. собственно я одна должна дѣлать, ибо Эльза ни на что не пригодна. Скверно, что ты не можешь нанять мнѣ еще одну прислугу, какъ у меня было прежде. Если нельзя пригласить къ себѣ маленькую компанію, то тебѣ лучше было бы запереть меня на замокъ и приставить къ дверямъ стражу. Держалъ бы ужъ меня, какъ въ тюрьмѣ.
-- Слыхали вы, что говорятъ объ отцѣ Марквардѣ?-- строго спросилъ сынъ, не обращая вниманія на ея тираду.
-- Никто въ мірѣ не застрахованъ отъ клеветы. Я нахожу, что онъ очень милъ и любезенъ. Онъ понимаетъ, что должна чувствовать одинокая женщина.
-- О, еще бы! Но я вовсе не нахожу его милымъ. Это позоръ для человѣчества.
-- О, Господи! Какія преувеличенія. Люди не святые, это всѣ знаютъ. Монахи вѣдь тоже люди. Съ этимъ ничего не подѣлаешь.