Слова эти не вязались съ сочиненіями Поджіо, въ которыхъ онъ жестоко бичевалъ пороки духовенства. Но гуманисты не отличались устойчивостью мнѣній, приспосабливая ихъ ко времени и мѣсту и всегда имѣя наготовѣ какую-нибудь отговорку, если ихъ упрекали въ перемѣнчивости.
-- Увы! Это правда,-- произнесъ со вздохомъ епископъ камбрійскій, задумчиво отхлебывая изъ стакана.-- А вы какъ думаете, другъ мой,-- обратился онъ къ секретарю.-- Вы еще ничего не сказали, и стаканъ вашъ стоитъ не тронутымъ. Неужели вы одинъ не хотите утѣшенія?
Въ глазахъ секретаря быстро вспыхнулъ огонекъ. Самъ того не замѣчая, онъ выпрямился въ своемъ креслѣ.
-- Не хочу,-- произнесъ онъ.
-- Почему же? А какъ же мы не можемъ обойтись безъ него?
-- Искорените въ себѣ эту привычку,-- пылко сказалъ секретарь.-- Невозможное существуетъ только для слабыхъ и испорченныхъ душъ, а не для людей сильныхъ, одаренныхъ возвышенными мыслями.
Всѣ глаза обратились на этого человѣка, который нѣсколькими рѣшительными словами заставилъ собесѣдниковъ слушать себя. Онъ сидѣлъ между лэди Изольдой и кардиналомъ Бранкаччьо, которые нѣсколько выдвинулись впередъ и были ярко освѣщены лампой. Сзади его кресла тянулась, утопая въ полумракѣ, довольно длинная и узкая комната.
Цвѣтная лампа, свѣшивавшаяся съ потолка, разливала на сидѣвшихъ подъ ней колеблющійся теплый свѣтъ, но не имѣла силы освѣтить всѣ темные уголки комнаты. Свѣтъ едва трогалъ высокій лобъ секретаря, скользилъ по его рѣзкому профилю, вырисовывая его орлиный носъ и гнѣвную складку губъ, и терялся въ его черной бородѣ. Онъ не ѣлъ цѣлый день, и его щеки и руки, державшіяся за ручку кресла, были блѣдны. Онъ сидѣлъ строгій и грозный, какъ будто собираясь упрекать міръ за его недостатки.
Съ мѣста, на которомъ сидѣла лэди Изольда, видно было это блѣдное и гнѣвное лицо. Но оно, очевидно, не пугало ее. Заинтересовавшись разговоромъ, она круто повернулась къ секретарю.
Кардиналъ камбрійскій посмотрѣлъ на него съ такимъ выраженіемъ, въ которомъ удивленіе смѣшивалось съ состраданіемъ.