- Боже мой! - тихо промолвил принц.
Все, казалось, были взволнованы. Даже граф де Ламарк что-то пробормотал себе в бороду.
- Можем мы выделить тысячу человек, господа? - спросил принц. - Наша соотечественница находится в беде.
- Мы не можем дать их, ваше высочество, - сказал высокий, серьезный человек, стоявший справа от принца. - Транспорт, быть может, последний перед оттепелью, отправляется через несколько дней, и мы должны отослать с ним всех людей: мы обещали усилить гарнизон Гаарлема. Нельзя также ослабить и лагерь под Сассенгеймом. Если дон Фредерик не снимет осады, нам понадобится каждый солдат, каждая лошадь, для того чтобы сделать последнее отчаянное усилие освободить это место.
- Но в настоящее время, теперь... - продолжал настаивать принц, - неужели мы на время не можем выделить отряд?
- Нельзя, ваше высочество, ибо мы не знаем, когда придет наш час. Нельзя - ни тысячи, ни пятисот. То есть, если вы прикажете, мы их отдадим. Но вся страна и все города будут удивлены, что, потребовав от них всех до последнего человека, которого они могут выставить, вы находите и солдат, и деньги для новых завоеваний, в то время как Гаарлем гибнет. Их рвение ослабнет, да и - простите меня, ваше высочество, - ваш авторитет пострадает.
Я чувствовал, что этот человек говорит правду, и мое сердце упало. Я знал, что принц не может исполнить мою просьбу. Если б он это сделал, он не был бы человеком, способным освободить страну. Я преклонялся перед ним за то, что он приучил своих помощников говорить ему в лицо неприкрашенную правду.
С минуту принц молчал. Потом, обращаясь к бледному человеку, стоявшему от него слева, спросил:
- А вы, Филипп, как думаете? Нельзя ли набрать этот отряд в ваших городах, взяв отовсюду понемногу?
- Ваше высочество, гарнизоны моих городов очень невелики. Если вы думаете только об интересах государства, то у вас нет выбора. Но...