С такого рода объяснениями Алексей Петрович перед самым выездом отправил к Аббас-мирзе советника посольства Соколова. В народе сделалась суматоха, но Ермолова, с восходом солнца, уже не было в городе.
V.
Караванная дорога из Тавриза в Тегеран. -- Замок Шах-гюли и загородные дворцы в Персии. -- Приезд Муса-хана. -- Шингиль-абад. -- Посещение англичан. -- Развлечение посольской свиты. -- Мазарович. -- День св. Петра и Павла. -- Зенган. -- Принц Абдулла-мирза. -- Саман-архи. -- Приезд Мирза-Абдуй-Вехаба. -- Прибытие императорских даров в Султаниэ.
Главный караванный путь из Тавриза в Тегеран, направляясь к юго-востоку, идет между Сехендом и хребтом Карадагских гор через высокую Уджанскую плоскость и между селениями Миано и Ахкендом, перевалившись через Кафланкух, отделяющий Адербейджан от Ирака, принимает восточно-юго-восточное направление вплоть до самого Тегерана, оставляя слева Эльбурзский хребет. На всем этом протяжении, в 500 с лишком верст, местность в отношении природных красот ничем почти не замечательна: только Султанийская долина и роскошные сады, в которых утопает Казвин, нарушают утомительное однообразие, составляющее отличительный характер этой части Персии, в противоположность чудной природе по северную сторону Эльбурза, в прикаспийских провинциях.
Выехав описанным трактом из Тавриза, Ермолов направился через Басминдж и Сеид-абад к Уджану и в двух верстах от этой деревни остановился в небольшом замке, известном под именем Шах-гюли, то есть "царская роза", и построенном Аббас-мирзой для своего царственного родителя. Подобные замки встречаются в Персии чуть ли не на каждом шагу. Воздвигаемые вследствие разного рода побуждений, главным же образом, с целью оставить о себе память, или из простой привязанности к местности, персидские шахи, а за ними и правители провинции, затрачивали на их постройку значительные капиталы, тогда как архитектура и живопись Персии истощали на них всю изысканность затейливого своего вкуса. В лучшее время года замки служили местопребыванием виновников своего существования, которые предавались в них всем ухищрениям восточной неги, являвшейся здесь в полном своем объеме. Прогулки, охота, разного рода увеселения, сопровождаемые звуками кеманчэ (род скрипки -- Ред.) и даирэ (бубны -- Ред.), пением и пляской мутрибов4, были беспрерывны и почти не умолкали. Но вместе со смертью шаха, принца или губернатора, в этих зданиях навсегда угасала и шумная жизнь: оставленные на произвол судьбы, они обращались в развалины и более уже не возникали. Так случилось впоследствии и с замком Шах-гюли, постройка которого стоила, говорят, около 30000 червонцев. Достаточно было только на минуту забыть эту розу, рассыпавшую щедрой рукою благоухание, и она увяла навсегда.
Впрочем, уже в пребывание Ермолова, убранство замка было весьма бедно, хотя строитель его и сам шах были еще живы. Кроме самого необходимого здесь все было просто и только на стенах главной залы висело несколько картин. Одна из них изображала представление наследником шаху регулярных войск и артиллерии, а самого Аббас-мирзу растянутым на земле у передних ног шахской лошади; другая -- победу персиян над русскими. Смотря на нее, Ермолов спросил бывших при этом персиян, не Асландузское ли это сражение. "Наморщились рожи их и страх, изображавшийся на лицах их от одного об оном воспоминания, заставил его не требовать ответа". Наконец, тут же висели портреты императоров Александра Павловича и Наполеона, но тот и другой до того неудачно выполненные, что вселяли невольное сожаление к таланту писавшего их художника.
Ермолов оставался в Уджане ровно неделю. Из более или менее знатных персиян, его посетил здесь Мирза-Муса-хан, сын Мирза-Безюрга, юноша лет 17-ти, женатый на дочери шаха. При нем находился мулла, учивший его чтению и письму, что заставило Алексея Петровича предположить, что его прислали для того собственно, чтобы отдалить от молодой супруги, которою он, казалось, более занимался, нежели азбукой.
5 июня посольство продолжало путь в Султаниэ, делая иногда довольно продолжительные остановки, как, например, в роще близ деревни Шингиль-абад, где оно пробыло ровно 12 дней. В течение этого времени Ермолова посетили, один за другим, возвращавшиеся в Англию, через Россию, после многолетнего пребывания в Индии: начальник штаба английских войск в Бомбее, полковник Джонсон, капитан Салтер и резидент при одном из Маратских владетелей Стречай. Рассказы этих путешественников о крайнем Востоке слушались с большим любопытством; но не менее интересны были наблюдения Джонсона над самой Персией, несмотря на то, что он видел ее как бы на лету, в проезд свой из Бендер-Бушира. С отъездом англичан в посольском лагере все пошло по-прежнему: то же однообразие, та же неотвязчивая скука. Но молодежь наша не унывала, развлекаясь то музыкой, то устройством иллюминации, разного рода игр и даже танцами с переодеванием, как это случилось 16 июня, при угощении посольского михмандаря Аскер-хана: граф Самойлов нарядился в костюм одного из кабардинских узденей, а подпоручики Щербинин и Бобарыкин в женские платья, которые они как бы нарочно для подобных случаев захватили с собой из Тифлиса.
Из Шингиль-Абада посольство 19 июня направилось к Варзигаму, где к нему присоединился приехавший из Тегерана коллежский советник Мазарович, а оттуда через Туркменчай, Мианэ и Джемал-абад к деревне Янгиджэ, куда оно, по случаю невыносимой жары, могло прибыть только накануне дня св. Петра и Павла. По случаю этого праздника в посольской палатке служили всенощную, а 29-го числа литургию, без совершения таинств.
На следующий день посольство имело въезд в Зенган, принятое правителем города юным Абдулла-мирзой, сыном Фетх-Али-шаха, с той предупредительностью и готовностью на всякие услуги, какое оно еще ни от кого не встречало с самого вступления на почву Персии. Обстоятельство это было тем приятнее Ермолову, что открывало ему удобный случай доказать Аббас-мирзе, насколько он умеет ценить дружбу: сделав принцу два посещения, он оба раза, перед тем, чтобы войти в комнату, приказывал обтирать сапоги, а беседой и любезностью в обращении дал почувствовать, насколько он признателен за сделанный ему прием.