В продолжение всего пребывания в Зенгане хор наш каждый вечер играл на балконе занимаемого посольством дома, составлявшего собственность визиря Мирза-Мамед-Таги, который был послан Абдулла-мирзой навстречу Ермолову перед въездом в город.
4 июля Абдулла-мирза получил известие о выступлении шаха из Тегерана, что его заставило тотчас поспешить к нему навстречу. Вслед за ним выехал и Ермолов, но, не доезжая 10-ти верст до Султаниэ, остановился в урочище Саман-Архи, где на обширной равнине, на берегу Зенган-чая, было разбито два лагеря: один для посольства, а другой для Мирза-Абдул-Вехаба, встретившего здесь Ермолова и имевшего поручение начать переговоры, для узнания, в чем, собственно, будут состоять требования посла. Но Ермолов на все домогательства Мирза-Абдул-Вехаба отвечал, что он может говорить с ним только как с частным человеком, в официальные же переговоры, до личного свидания с шахом, вдаваться не намерен.
Тем не менее, между ними происходило несколько заседаний, сопровождавшихся нередко весьма горячими возражениями: Абдул-Вехаб стращал ужасными ополчениями Персии и войной; Ермолов же говорил, что если заметит малейшую холодность в приеме его шахом и намерение прервать с Россией дружбу, то, охраняя достоинство своей родины, он предупредит объявлением войны и не кончит оной, не имея Араке границей между двумя государствами. Звание главнокомандующего в Грузии давало особенное значение словам его, и то, что, по мнению его, должно было бы ему вредить, принесло величайшую пользу. Но как бы шумны ни были совещания, они всегда оканчивались со стороны Мирзы-Абдул-Вехаба всевозможными персидскими любезностями, "от которых" у Ермолова "болела голова и от которых, в отчаянии, он еще более высказывал вежливостей в их нелепом роде".
Одновременно с прибытием посольства в Саман-архи, были доставлены в Султаниэ императорские подарки, не потерпевшие в пути ни малейшего повреждения. Они были помещены в больших палатках среди посольского лагеря и расставлялись под надзором самого Алексея Петровича, ездившего туда несколько раз с этой целью.
Так прошло время до 19 июля, -- дня прибытия Фетх-Али-шаха в Султаниэ. Зрелище это обещало много любопытного, а потому посол и некоторые чиновники отправились туда инкогнито.
VI.
Въезд Фетх-Али-шаха в Султаниэ. -- Прибытие Ермолова. -- Английский поверенный Виллок и доктор Кемпбель. -- Ермолов отправляется к шаху.
Едва только на востоке занялась заря, как в султанийском лагере уже все было на ногах. Наступило ясное, прохладное утро. Часов около девяти, на дальнем горизонте показалось шахское шествие, медленно, почти незаметно приближавшееся к Султаниэ. Но вот оно подошло к джамбазам (регулярная пехота), выстроенным от дворца вверх, по обеим сторонам тегеранской дороги. Впереди шествия вели слона, имевшего на себе балдахин, за ним следовало 500 верблюдов с фальконетами и знаменами, затем, также на верблюдах, 50 музыкантов с трубами, балалайками, бубнами, литаврами и прочими инструментами, из которых они извлекали какие-то бессвязные звуки, сливавшиеся в один нескончаемый гул, заставлявший непривычных к такой музыке затыкать себе уши. За музыкантами ехали шесть куртинских всадников, в богатых костюмах и на превосходных лошадях, принадлежавших Мамед-Али-мирзе, который и командовал этим войском. Непосредственно за конницей, далее следовали 40 скороходов, шутовски одетые в чалмах, наподобие небольших корон и с короткими палками в руках, а за ними, на своей лошади, которой ноги, живот, хвост и грива были выкрашены оранжевой краской, ехал Фетх-Али-шах, имея около себя Садри-азама Мирза-Шефи, а вслед за собой толпу сыновей, чиновников и разного рода персиян; отряд войск замыкал шествие. По временам к шаху подъезжали или принц Мамед-Али-мирза, или зять его Аллах-Яр-хан. На каждых трех верстах артиллеристы производили залпы из орудий, причем по необходимости должны были останавливаться и потом рысью, на верблюдах же, обгонять шаха, чтобы по-прежнему занять свои места. В некотором расстоянии от Султаниэ был заколот верблюд, и голова его брошена под ноги шаха, в знак жертвоприношения.
Толпа любопытных, собравшихся на это зрелище, хранила глубокое молчание, и, скрестив руки на поверхности груди, с невыразимым смирением взирала на своего повелителя.
Завидев среди народа наших офицеров, шах привстал на стременах и, обратившись к ним, приветствовал их словами: "Селямун-аляйкум! Хош-амедид!" ("Здравствуйте! Добро пожаловать!"). На английского же поверенного Виллока, бывшего тут же в полной парадной форме, не обратил ни малейшего внимания.