V.
Капитан Альбранд прибыл в Тегеран 8 ноября 1838 года вместе с полковником Дюгамелем, преемником графа Симонича по званию полномочного министра. 13-го числа того же месяца он обратился к баталиону с приказом, во всем сходным с отданным в Тавризе, но с прибавлением в заключении следующих слов:
"...Ребята! Я 17 лет служу Богу и отечеству верою и правдою; я пролил кровь мою за родину святую; я брат ваш по сердцу и как братьев моих, прошу вас не накликать на себя гнева царского, но милосердие его и прощение за побег и прежние проступки принять как дар Бога. Не верьте, ребята, тем безбожным злодеям, которые совращают вас: они без сожаления будут смотреть на вашу гибель, когда милосердный государь во гневе своем потребует вас силою оружия и когда, вместо прощения, вы получите тяжкое наказание. Не думайте укрыться побегом: на дне Персии и Турции отыщут вас и силою доставят в Россию. Шах персидский и султан турецкий дали слово нашему государю отнюдь вас не держать у себя на службе и выдать вас, -- знайте это".
Но трудности, которые Альбранду удалось так скоро и успешно преодолеть в Тавризе, были ничто в сравнении с теми, какие он встретил в шахской резиденции. Подробности о выводе отсюда баталиона наших дезертиров довольно обстоятельно изложены в небольшой, ныне весьма редкой брошюре нашего известного и уважаемого ученого Н.В. Ханыкова "Очерк служебной деятельности генерала Альбранда", из которой мы себе позволяем извлечь относящийся до этого предмета рассказ:
"Перебежчики наши составляли здесь (в Тегеране) уже не разрозненные клочки населения, не ознакомившиеся друг с другом и не успевшие приготовиться к сопротивлению; напротив, они образовали здесь значительную и довольно хорошо вооруженную горсть людей, преданных своему начальнику, Самсон-хану, и сильных безнаказанностью своего дерзкого своеволия между населением, смотревшим на них, как на людей, пользующихся особенной милостью их слабого, но страшного своею жестокостью правительства.
К тому же, сам состав баталиона, где полки имели и численный, и нравственный перевес, враждебные внушения иностранных агентов, действовавших на легковерие перебежчиков несбыточными обещаниями содействия их сопротивлению и даже, в случае нужды, дарования им верного убежища в Багдаде43, и, наконец, справедливое опасение Самсон-хана потерять свое значение с выводом баталиона из Персии, -- все это делало маловероятным успех поручения Альбранда, где нельзя было надеяться на искреннюю помощь со стороны персиян, боявшихся смелости наших солдат и не желавших лишиться этой лучшей части своих регулярных войск. Альбранд сознавал эти затруднения, но решился побороть их.
Скоро после приезда его в Тегеран, пришла к нему первая горсть беглецов; в переднем ряду их стоял угрюмый старик, очевидно, командовавший толпой; он недоверчиво смотрел на Альбранда, когда тот говорил им о милостивом забвении, коему государь император предал их прошлую вину, когда он старался пробудить в них заснувшую на чужбине любовь к родине и когда буйная толпа порывалась перебить Альбранда, старик повелительным взглядом принуждал ее к молчанию; но, по выражению мускулов бледного лица его и по зловещему блеску впалых глаз, видно было, что не почтение руководило им в этом случае, но что он молча копил в душе яд желчного ответа на речь Альбранда. Дав ему закончить, он выступил на шаг вперед и голосом, дрожащим от полноты чувства, высказал ему все трудности (солдатской на Руси) службы, и, сравнив их с льготами настоящего положения, заключил: "И ты затем пришел сюда, чтобы сладкою речью выманить нас на муку? Так знай же, что несдобровать тебе у нас!", -- и при этом слове он коснулся рукоятки кинжала. Альбранд вспыхнул. Больно ему было слышать вдали от родины хулу на все, больно ему было видеть горькое заблуждение старика, выливавшееся из страдальческой души его в диких и сильных словах; он быстро подошел к нему, распахнул грудь свою и сказал:
-- Старик, ты вздумал стращать меня; ты думаешь, что мне дорога жизнь, которою я не раз жертвовал в честном бою? Так вот тебе моя грудь: пронзи ее, но, умирая, я заклеймлю тебя проклятием за то, что ты отступил от веры своей, забыл царя и святую родину, и что слова твои не от Бога, а от сатаны, который губит тебя!
Как ни просты были эти слова, но увлечение Альбранда, обнаженная грудь его, на которой кровавым пятном горела славная гимринская рана, подействовали сильнее всякого красноречия на слушателей его. Старик отступил назад и затрясся. Очевидно было, что сердце его отозвалось на молодецкий поступок Альбранда: темный пламень глаз его исчез, в них выступили слезы, он упал на колена, крепко обвил руками ноги Альбранда и долго рыдал, не мог произнести ни одного слова; наконец, едва внятным голосом он простонал: "Прости или зарежь меня". Альбранд хотел вырваться из судорожных объятий его, но это было невозможно. Старик прильнул к нему и, не поднимая лица от земли, повторял с настойчивостью отчаяния то же самое. Растроганный до слез драматичностью этого положения, Альбранд наклонился к старику и, положив ему руки на голову, простил его. Прощение это осветило угрюмые дотоле лица всех других беглецов; увлеченные примером своего вожака, они бросились к Альбранду, целовали его руки, плакали и в один голос вызывались идти с ним на край света.
Таким образом, первый шаг был сделан. Но сколько трудностей оставалось еще преодолеть. Одною из главных было противодействие Самсон-хана, -- противодействие тем более опасное, что персидское правительство не могло и даже не хотело употреблять никаких мер, чтобы ослабить его вредное влияние; а потому Альбранд решился видеться с ним и попробовать над ним силу убеждения. С большою недоверчивостью принял его Самсон-хан в своем богатом доме, окруженный приближеннейшеми людьми своего баталиона. Альбранд хорошо знал, что этого человека, составившего себе в новом своем отечестве имя, связи и богатство, почти невозможно склонить возвратиться в Россию, где он должен будет потерять непременно первые два преимущества; но вместе с тем он знал также, что, несмотря на долгое пребывание между мусульманами, Самсон-хан сохранил горячее чувство любви к родной вере, и что для проявления этого чувства он жертвовал состоянием своим и даже рисковал навлечь на себя негодование персидского правительства, соорудив в одной из адербейджанских деревень своих христианский храм, которого золотой купол поражал необычайностью своей в Адербейджане, среди населения, не терпящего явного или, лучше сказать, гласного исповедывания никакой другой религии, кроме шиитского толка мусульманской веры; посему, если оставалась надежда склонить его к возврату, то не иначе, как действуя на это глубокое религиозное убеждение.