Альбранд представил ему тягость греха, принимаемого им на свою душу удержанием стольких христиан от исполнения обязанностей их веры; показал ему опасность, которой он подвергает их вовсе отступиться от христианства, увлекшись, по человеческой слабости, обманчивыми наущениями врагов исповедывания Христа. И, наконец, привел его к сознанию, что все это он делает не из какого-либо чистого, бескорыстного побуждения, а просто с тем, чтобы несколько последних лет жизни провести в тщеславном довольстве и копя богатства, которые не спасут его ни от мук последнего раскаяния, ни от страшного последнего ответа за гробом. Самсон-хан не ожидал нападения с этой стороны своего заветного чувства, и поэтому его не трудно было поколебать. Он сначала горячо и даже грубо спорил с Альбрандом, желая его вывести из спокойствия и заставить сказать что-либо, могущее служить предлогом к прекращению разговора, из которого он чувствовал, что не выйдет победителем; но Альбранд видел это и отстранил от себя, напав на живую струну этого старого сердца. Тогда Самсон-хан перестал возражать: долго молча слушал убеждения Альбранда и кончил тем, что просил его остановиться и не растравлять рану позднего сожаления о побеге из родины, куда ему нет возможности возвратиться, и поклялся не мешать более выводу баталиона из Персии, уклонившись от прямого содействия этому делу только потому, чтобы не возбудить против себя гнева правительства, в службе которого он полагал еще оставаться.
После этого команда Альбранда стала быстро прибывать, но персидское правительство, не верившее вначале возможности вывода перебежчиков, стало заботиться о том, чтобы помешать этому, и шах, опасавшийся прямого сопротивления этой мере, на которую он изъявил согласие, косвенно побуждал баталион не соглашаться на возвращение, объявив торжественно на смотре, что силой он к тому никого принуждать не будет. Наконец, когда все это не помогло и у Альбранда собралось 153 человека, адъютант-баши (генерал-адъютант) Хусейн-хан, желая угодить своему правительству, подговорил 40 человек из них к побегу из Тегерана с оружием и со своей боевой амуницией, думая, что этот пример подействует и на остальных и увлечет их отказаться от объявленного желания идти на родину. Но замысел этот не удался, и вместо того, чтобы повредить успеху дела, он ускорил его. Нравственное влияние, произведенное Альбрандом на перебежчиков, было так велико, что они сами открыли ему заговор своих товарищей и не только заставили их отказаться от исполнения его, но и арестовали их. В то же время Альбранд и сам, и через поручика Яневича, присланного к нему из Тифлиса, старался действовать на поляков. (Говорили, что они старались пробраться в Индию). Он доказал им ненадежность защиты, обещанной им иностранными агентами, примерами прошедшего, где все усилия чужеземных правительств не могли преодолеть твердой воли России и изменить ее предначертаний; указал им на Индию, где денежные выгоды составляют главную цель завоевателей, и, наконец, разительным примером влияния своего на русский отдел баталиона убедил польские роты, что им нечего смотреть на персиян и ждать от них покровительства. Упорство их поколебалось, и они скоро затем изъявили также согласие идти в Россию.
Таким образом, к декабрю весь баталион, состоявший из 4-х холостых и одной женатой роты, в составе 385 человек, добровольно подчинился Альбранду. 6 декабря, в день тезоименитства государя императора, в доме, занимаемом баталионом, совершено было армянским священником молебствие, в присутствии полномочного министра нашего, полковника Дюгамеля и всех членов миссии, после чего за обедом, данным солдатам, Альбранд произнес им речь, которая окончательно укрепила их в их намерении: воодушевление слушателей его не знало границ, прошедшее для них как будто не существовало, и они со слезами радости благодарили Альбранда за то, что он помог им развязаться с тяжким впечатлением сделанного ими проступка. Этим расположением людей надобно было пользоваться, и Альбранд взялся выступить, не теряя времени и несмотря на позднее время и на трудность достать провиант и перевязочные средства, при нежелании правительства помочь этим заготовлениям. Но успех развивает энергию и в слабых натурах, а у Альбранда не было недостатка в этом качестве: с помощью самих перебежчиков и при ревностном содействии полковника Дюгамеля он устранил все затруднения и, выступив 22 декабря из Тегерана, 5 марта следующего, 1839 года благополучно прибыл со всею командою в Тифлис".
Так окончилось это трудное поручение. Вывод 597 дезертиров, 206 жен и 281 детей, а всего 1084 душ, стоил казне 19971 рубль серебром, суммы относительно весьма незначительной. В рапорте, при котором Альбранд представил отчет о сделанных им расходах, он, между прочим, говорит: "Не персидское правительство мне сдало дезертиров и вывело их на наши границы, -- я их увлек, увел в Россию. Действуя не силою войска, но нравственною силою, я не мог обойтись без издержек, но издержки эти ничтожны в сравнении с теми, которые нужно было бы сделать, чтобы принудить их вооруженною рукою к возврату".
Дальнейшая судьба дезертиров следующая: еще в июле 1838 года граф Чернышев сообщил генералу Головину, что государю императору угодно было повелеть всех возвратившихся из Персии дезертиров определить на службу в финляндские линейные и архангелогородский гарнизонный баталионы. Впоследствии, по ходатайству генерала Головина, последовало высочайшее повеление об обращении всех семейств дезертиров в кавказское линейное казачье войско и об увольнении 30 русских стариков на родину. Что же касается принявших мусульманскую веру, то их повелено было подвергнуть только церковному покаянию "за вероотступление, вынужденное долговременным пребыванием в Персии и крайностью".
Вот дальнейшая судьба Альбранда: в январе 1839 года, за успешный вывод наших дезертиров из Персии, произведен в майоры; в марте того же года -- в подполковники и, наконец, за участие в экспедиции генерала Головина в Дагестан -- в полковники. В следующем, 1840 году Альбранд зачислен в отряд, действовавший на правом фланге, а в 1841 году, по расстроенному здоровью, отправляется сначала в Петербург, а потом за границу. По возвращении в Россию он по высочайшему повелению был прикомандирован к образцовому кавалерийскому полку, а затем назначен дежурным штаб-офицером штаба корпуса путей сообщения. При назначении графа Воронцова наместником он снова возвращается на Кавказ, принимает деятельное участие в даргинской экспедиции 1845 года, в которой лишился руки. В 1846 году он находился в походе при построении Ачхоевского укрепления, за что произведен в следующем году в генерал-майоры и назначен начальником 2-го отделения черноморской береговой линии. Осенью того же года он уехал в Петербург, где получил назначение коменданта в Шлиссельбург. Но ему не жилось на севере, и он с радостью принял предложение графа Воронцова -- возвратился в Закавказье в качестве эриванского военного губернатора. Прибыв в конце ноября 1849 года в Тифлис, он немедленно отправился к месту назначения, но, простудившись по дороге, сильно заболел и 13 декабря 1849 года скончался в Эривани, где и предан земле.
VI.
Обратимся к Самсон-хану. Из предыдущей главы мы видим, что он, не поддавшись убеждениям капитана Альбранда, решил остаться в Персии. Впрочем, Альбранд и не настаивал особенно на его возвращении, руководствуясь в этом случае высочайшим повелением, состоявшимся как в отношении Самсон-хана, так и солдат, принявших мусульманскую веру и взятых персидским правительством под строгий надзор.
Но с выводом из Персии баталиона Самсон-хан не мог не потерять значительной доли своего прежнего веса. В особенности же ему было трудно лишиться командира баталиона Скрыплева, составлявшего лучшую его опору и много содействовавшего Альбранду к выводу дезертиров из Персии.
Скрыплев, сын полковника ведомства черноморского флота, служил в России прапорщиком в Нашебургском пехотном полку и ушел в Персию еще в молодых летах. Оставшись там около 10-ти лет, он женился на дочери Самсон-хана, дослужился до должности серхенга (полковника) и получал 1000 червонцев ежегодного дохода. Но ни положение, ни родственные связи, -- словом, ничто не могло привязать его к чужбине: пренебрегши всем, он возвратился в Россию. Вместе с ним Самсон-хан отправил, с разрешения Альбранда, своего доверенного, который, по собрании достоверных сведений о Скрыплеве, обязан был возвратиться в Персию. Полученным этим путем известиям он предоставил окончательно решить вопрос о собственном возвращении на родину, что тем более было желательно нашему правительству, что в Хамадане, Кирманшахе, Хорасане, а в особенности в Багдаде и Адербейджане осталось еще много дезертиров, которых Самсон-хан при первом случае мог собрать на службу Персии. Но он остался при первом решении и навсегда отказался от России. Скрыплев же, во уважение оказанных им услуг по выводу баталиона, согласно ходатайству генерала Головина, по высочайшему повелению был определен сотником в один из линейных казачьих полков, предназначавшихся к поселению на Лабинской линии.