I.
Турция по Андрианопольскому трактату, хотя и отказалась от территориальных прав своих на северо-восточный берег Черного моря, но втайне она не переставала поддерживать против нас религиозный фанатизм черкесских племен и в изобилии снабжать их порохом, железом, свинцом и другими припасами. Эти именно недружелюбные отношения к нам соседственной державы вызвали мысль о возведении вдоль восточного берега Черного моря целого ряда укреплений, с целью не только прекращения свободного сообщения с горцами, но и уничтожения торговли черкесскими невольницами, так выгодно сбывавшимися на главных рынках мусульманского Востока. При назначении на Кавказ корпусным командиром генерала Головина (1837-1842), Черноморская береговая линия, можно сказать, только что возникла. Укрепление Новотроицкое было крайней его точкой на северной оконечности, а укрепление Святого Духа на южной; все же пространство между этими пунктами оставалось открытым для Турции. В конце 1830-х годов были построены укрепления: Навагинское, Тенгинское, Головинское, Лазаревское, Вельяминовское, Михайловское и другие. Заменяя у нас так называемые camp retranche (укрепленный лагерь -- Ред.) французов в Алжире, укрепления эти были не что иное, как небольшие редуты, окруженные рвом и насыпным валом, за которым находились казармы, офицерские домики и церковь. Защита каждого из них была вверена двум, редко трем или четырем ротам, которые, при крайне неблагоприятных климатических условиях, почти никогда не находились в полном боевом составе. Сообщение между укреплениями происходило морем, на небольших гребных судах; о сухопутном же сообщении берегом нельзя было и помыслить, ввиду неустройства дороги и большой опасности от горцев. При таких условиях становится понятной жизнь наших гарнизонов. Брошенные на глухой и пустынный берег моря, на котором располагали лишь ничтожным клочком земли в крайне тесных пределах возведенного на нем укрепления, они были обречены на самую тяжелую, полную тревог службу, без всякой надежды, в случае нужды, на какую-либо помощь извне. Если к этому прибавить те еще моральные испытания, которым они подвергались вследствие постоянного опасения за жизнь от нередких в тех местах эпидемических болезней или фанатизма горцев, а также дурную пищу и другие лишения, то нельзя не согласиться, что более безотрадного положения не могло бы придумать и самое пылкое воображение. С открытием навигации и с приходом нашей эскадры для снабжения укреплений свежими съестными припасами, гарнизоны несколько оживали, но эти мгновенные вспышки с уходом судов в Севастополь и с наступлением зимних месяцев, еще сильней давали им чувствовать всю безвыходность их положения в этих диких захолустьях морского побережья.
В боевых летописях Черноморской береговой линии в особенности памятен 1840-й год. Сильная смертность, от свирепствовавших там с осени 1839 года дизентерии и злокачественных лихорадок, до того ослабила наши гарнизоны, что они сделались вполне несостоятельными к обороне; о значительном же подкреплении извне нечего было и думать. В горах еще того было хуже. Продолжавшиеся там несколько лет кряду неурожаи подготовили между черкесскими племенами небывалый до того голод, произведший между ними всеобщее восстание. В этих стесненных обстоятельствах почетнейшие и более влиятельные лица из шапсугов, убыхов и джигетов на общей сходке постановили воспользоваться продовольственными запасами в наших приморских укреплениях, которыми и решились овладеть открытой силой. Осуществление этого предприятия не могло представить им особых затруднений, так как они зорко следили за всем происходившим в укреплениях и всегда получали самые верные сведения о положении наших гарнизонов от поляков-перебежчиков.
Прежде всего, они обратились к форту Лазарева при реке Псезуапе, которым овладели без труда, изрубив 7 февраля воинского начальника капитана Марченко и уничтожив почти весь его гарнизон. Ободренные успехом, горцы собрались снова и в больших силах, и взяли (29 февраля) форт Вельяминовский, на реке Туапсе, а 21 марта направились к укреплению Михайловскому, расположенному между укреплениями Новотроицким и Тенгинским, на реке Вулане. Но на этот раз они были менее счастливы. Подробности происшедшего здесь дела, завершившего управление Черноморской береговой линией генерал-лейтенанта Раевского*, передавались в разное время и с разными вариантами; самое же верное изложение принадлежит современнику события, генерал-майору фон
Бринку, которого рассказ, сообщенный нам старым кавказским генералом М.Ф. Федоровым, мы приводим дословно.
II.
"Гарнизон Михайловского укрепления состоял из роты Черноморского линейного No 5-й баталиона, под командой штабс-капитана Лико (он же был и воинским начальником) и роты Тенгинского полка, которой заведовал подпоручик Краумзгольд; в роте состояли: прапорщик Гаевский, подпрапорщик Корецкий, фельдфебель Комлев. Нижних чинов в роте, хотя числилось по списку 250 человек, но, за убылью от болезней и по другим случаям, под ружьем в то время не было и половины; всего же гарнизона, в обеих ротах, с артиллеристами, считалось до 500 человек, вместе с больными. Когда за убылью этих последних из фронта, нельзя было, в случае нападения, занять все протяжение огневой линии, штабс-капитан Лико разделил укрепление углубленным ретраншаментом, с амбразурой в передовой насыпи для орудия, снятого с оставленного им бастиона, обращенного к ущелью, откуда скорее всего можно было ожидать нападения. Известившись о взятии форта Лазарева, он собрал всех офицеров и, в присутствии нижних чинов, объявил об угрожающей им опасности, причем напомнил долг присяги и данное ими обещание генералу Раевскому "не сдаваться живыми, в крайности взорвать пороховой погреб и погибнуть вместе с неприятелем". На это напоминание солдаты и офицеры отозвались единодушным согласием. Затем, распределив гарнизон по бастионам той части укрепления, которую отделили ретраншаментом, условились при неустойке отступать к бастиону, в котором находился пороховой погреб, а в крайности привести в исполнение данное слово. Ожидая нападения, весь гарнизон постоянно был наготове встретить неприятеля, и потому, в ночное время, в казармах никто не оставался.
В ночь с 21 на 22 марта 1840 года, с четверга на пятницу, с той стороны, откуда именно ожидали нападения, с 10-ти часов вечера, слышен был лай солдатских собак, которых на ночь выгоняли за укрепление; этого было достаточно, чтобы именно в эту ночь ожидать нападения, а потому сам Лико, за ним офицеры и многие из нижних чинов надели чистое белье, а офицеры даже принарядились в лучшие свои мундиры; во все орудия заложили картечь. К утру, часу в четвертом, лай собак послышался во рву укрепления. Тогда с фланга северного бастиона сделан был выстрел, вслед за которым раздался гик неприятеля, появившегося на всем протяжении огневой линии. Удачные выстрелы картечью хотя на время его задерживали, но, постоянно усиливаясь, он, наконец, ворвался в укрепление. Тут началась рукопашная свалка. Лико был изрублен в числе первых; гарнизон защищался, отступая к погребу, двери которого были отворены. Горцы бросились грабить порох; из погреба повалила пыль. Тогда-то рядовой роты Краумзгольда, Архип Осипов, закричал:
-- Пора, братцы! Кто останется в живых -- помните Осипова! -- и с этими словами вбежал в погреб, сделал выстрел, и последовал страшный взрыв, все смолкло -- и солнце, не дойдя еще до полудня, осветило только кровавую картину смерти и разрушения".
Вот рассказ полковника фон Бринка, составленный им из сведений, собранных от оставшихся в живых пленных, при посредстве лазутчика, линейного казака, бежавшего из отряда полковника Засса, во время наездов его на Егерукаевские аулы. Этого беглого фон Бринк никогда не хотел наименовать, да и в Анапе, кроме него, никто не знал имен лазутчиков.