Радость блеснула в глазах Глинского.
-- Тысяча благословений, графиня!-- воскликнул он,-- жизнь свою отдал бы и тогда, когда я еще дорожил ею!..
-- Подите, дети,-- сказала маркиза,-- ты, Эмилия, прекрасно вздумала!-- и когда графиня, взяв под руку Глинского, пошла вон из комнаты, она, смотря за ними вслед, качала головой, приговаривая про себя:-- Бедные дети! они не понимают друг друга!..
Глинский искал слов, чтоб выразить чувства, переполнившие грудь его, и не находил. Он чувствовал, как билось его сердце, и это еще более увеличивало его смущенье. Несколько секунд молчали они. Голос Глинского дрожал, когда он начал:
-- Неужели, графиня, я должен унести с собою стрелу, меня уязвившую и которая доведет меня до гроба.
Графиня также собиралась со всеми силами, чтоб отвечать.
-- Глинский,-- сказала она,-- дружба моя к вам останется вечною. Я знаю вас, уважаю, буду жалеть о вас: но я мать; в моем сердце не может вмещаться другое чувство,-- я горжусь им, я им счастлива!.. вы заслуживаете лучшего сердца... будем друзьями.
-- Не произносите этого слова!-- я не могу вас обманывать и не хочу быть вашим другом-самозванцем -- любви вашей ищу я, Эмилия!..
-- Нет, Глинский!-- сказала графиня нетвердым голосом,-- нет! все противится нашему соединению.
Она прошли сквозь ряд слабо освещенных комнат и вступили в детскую Габриели. Там в богатой колыбели, на розовых подушках покоилась глубоким сном невинности малютка. Две няньки подошли со свечами, когда Эмилия с Глинским приближались к колыбели. Дитя лежало, разметав ручки; в одной была игрушка, подаренная Глинским на прощанье: она не хотела и на ночь с нею расстаться. Долго смотрел Глинский на спокойный сон милой малютки, потом наклонился, поцеловал ее в голову и благословил по русскому обыкновению тремя крестами. Эта минута была торжественна: обе няньки рыдали. Глинский был тронут до глубины души; одна Эмилия не плакала,-- но лихорадочная дрожь пробегала по ее членам: она принуждена была держаться за стул.