Поцелуй, яркий блеск свеч перед глазами спящей Габриели пробудили ее: она села и в удивлении осматривала околостоящих; тонкая рубашечка спустилась, большие черные полусонные глаза медленно переходили с одной фигуры на другую; милый румянец детского сна играл на ее здоровых щеках,-- как различен бывает взрослый человек после сна с дитятею!
-- Глинский!-- сказала она, протягивая к нему ручонки,-- зачем ты здесь?
Он взял ее на руки:
-- Я пришел проститься с тобою, милая Габриель,-- сказал он.
-- А куда ты едешь?
-- К своей маменьке, друг мой.
-- Не езди!.. Габриель не хочет, чтоб ты ехал!..
-- Но маменька твоя не хочет, чтоб я оставался.
-- Маменька! не вели ему ездить,--лепетала Габриель, протягивая графине руку, и когда Глинский поднес ее к Эмилии, малютка схватила обоих за шею и твердила:-- Не пускай его, маменька!.. не езди, Глинекий, вот тебе маменька... вот она... не езди!..
Волосы Эмилии коснулись лица Глинского; дыхание обоих смешалось. Они затрепетали. Эта сцена... где простое детское сердце и невинный язык лепетали им общую тайну, потрясли Эмилию. Она едва держалась на ногах. Малютку насилу могли успокоить, и Эмилия снова подала руку Глинскому.