Наконец, мало-помалу беседа стала оживляться. Сперва начались просьбы положить того или другого кушанья, которое стояло иногда далее, нежели желающий мог достать; потом подчивания вином; с ним шуточки, за ним частные фразы сделались связнее и вскоре все гости, увлекаемые неодолимою силою настоящих обстоятельств, вдались в общий политический разговор. Хартия, которую Людовик готовился объявить, была поводом к рассуждениям в сенате, в народе и за каждым столом.

Графиня Эмилия, слышавшая предложение Глинского и видя, что Дюбуа сидит, в самом деле, очень угрюм, сказала первому: помните ли, Глинский, начало нашего знакомства, когда вы воскликнули: vive Henri IV {Да здравствует Генрих IV (фр.).} -- я предлагаю всем господам тост за этого великого короля; надеюсь, что г. Дюбуа не откажется?..

-- Никогда, графиня!-- отвечал Дюбуа, кланяясь и поднимая к губам рюмку,-- тем более, что этот государь сам умел завоевать свой трон и Париж.

-- Vive Henri IV! Vive Henri IV! -- кричали гости в позыве благочестивой набожности к королям, не предполагая никакой колкости в словах Дюбуа. Обед продолжался -- различные здоровья предлагались.

-- За здоровье союзных государей,-- говорил один.

-- За здоровье иностранцев, которые избавили Францию,-- кричал другой.

-- Et qui forcèrent les Franèais à deyenir heureux! {И которые принудили французов стать счастливыми (фр.).} -- повторял с важным видом Шабань, пародируя этот Волтеров стих и делая знак глазами Дюбуа и Глинскому {В первом издании "Генриады" Вольтера вместо нынешнего стиха: et fut de ses sujets le Vainqueur et le père (и который был победителем и отцом своих подданных) сказано было -- et forèa les Franèais à devenir heureux! (и принудил французов стать счастливыми).}.

Наконец, излияние патриотических чувств умолкло. Отложа в сторону свои политические мнения, каждый француз становится любезен в обществе, и сколько устарелые эмигранты могли казаться смешны в политическом мире своими дореволюционными понятиями, столько же они были милы в обращении, оставшись представителями старинной учтивости и любезности французов, о которой так многие даже жалеют, но возвращения которой, однако, никто не желает. Разговор принял было новое, приятнейшее направление, но это было ненадолго, и сколько старая маркиза и графиня Эмилия с другими дамами ни старались поддержать беседу в этом расположении, когда разговор, проникая быстро с одного конца стола на другой, останавливался для того только, чтоб вызвать веселую шутку или острое слово -- но настоящие происшествия явились опять на сцену. Один из гостей, рассказывая анекдот за анекдотом, наконец, дошел до отъезда Наполеонова из Фонтенебло. Здесь каждый из собеседников спешил приобщить к общей материи все, что знал сам об этом предмете. Можно представить, что Наполеон не был пощажен при этом случае.

Обед кончился -- все встали из-за стола и вышли в гостиную, но тот же разговор продолжался, везде составились кучки и та, которую занимал Наполеон, была многочисленнее других, потому что образовалась подле дивана, где сидели дамы. Дюбуа с Глинским случайно были в этой, хотя и не принимали участия, но Глинскому было любопытно слышать мнения и видеть людей, начавших играть такую важную роль во Франции, а Дюбуа полуусмешкой, худо прикрывавшей его негодование, стоял, потупя глаза и следя за всеми подробностями рассказа.

-- Я вчерашний день имел счастие рассказывать его величеству, моему королю,-- говорил маркиз Пла-Пантен,-- анекдот, случившийся с Наполеоном недалеко от Баланса; вы знаете, с какою радостью многие из благонамеренных маршалов присоединились к временному правительству и приняли сторону короля. В этом числе был и благородный Ожеро, командовавший войсками на юге и который пожертвовал своими республиканскими правилами, как скоро узнал, что Франция вверяется своим законным государям. Он написал жестокую прокламацию против хищника! Была ли Наполеону известна его прокламация? не знаю: но когда он, путешествуя к месту своей ссылки, встретил Ожеро, то остановил свою, карету и выскочил ему навстречу. Ожеро сделал то же, и оба в виду союзных коммисаров бросились в объятия друг к другу. Наполеон снял шляпу -- Ожеро остался накрывшись. "Не ко двору ли ты едешь?",-- спросил отставной император. "Нет,-- отвечал маршал,-- я пока еду в Лион", "Ты дурно вел себя против меля",-- и Ожеро, заметя, что Нанолеон говорит ему ты, отвечал тем же. "На что ты жалуешься?--сказал он.-- Не твое ли ненасытное самолюбие довело нас до этого положения; не всем ли ты пожертвовал ему?-- не всем ли, даже и счастием Франции? и потому не дивись, что мне до тебя мало надобности!" -- Здесь Наполеон сухо поклонился маршалу и сел в карету.