-- Что же сказал на это король?-- спросил Дюбуа.
-- Он не сказал ничего; но я прибавил, что г-н маршал поступил как патриот, как истинно благородный человек.
При этих словах Дюбуа не мог более воздерживать негодования. "Нет, государь мой,-- сказал он с жаром,-- этому благородному человеку так надобно было говорить в Тюльери -- но в дороге на Эльбу такой поступок есть низкая наглость!" {Этот анекдот есть и у Бурьеня от слова до слова.}
Вся толпа как бы магическим действием отступила от Дюбуа -- и в ту же минуту Глинский сделал к нему два шага. В благородных душах есть порывы, которые не подчиняются никаким расчетам. Спешить на помощь оставленному или обиженному есть внушение сердечного инстинкта, а не рассуждения.
Кто это такой? что это за человек? это наполеонист? это зараза! шептали между собою роялисты. "Какое благородство в поступках Глинского!" -- говорила маркиза дочери, сидевшей подле нее и вспыхнувшей от удовольствия при безмолвном действии Глинского.
Эта сцена была прервана появлением слуги, который подошел к графине Эмилии, вслед за ним знакомый нам гренадер вступил в комнату на костылях и, неожиданно смущенный собранием, остановился в самых дверях с приложенною к киверу рукою. "Прошу извинить, прошу не беспокоиться, господа",-- бормотал он, видя, что все взоры на него оборотились. Разговоры перестали; Эмилия встала и подошла к нему; Глинский обмер, увидя своего приятеля, и спешил спрятаться за гостей.
-- Ты хотел меня видеть, любезный друг? какую ты имеешь надобность?-- спросила графиня трепещущим голосом, увидев мундир полка, в котором командовал ее муж.
-- Самую святую, самую необходимую, графиня,-- отвечал гренадер, ища слов, как бы лучше выразить свои чувства:-- я притащился на этих костылях, чтоб благодарить вас за благодеяния и за остаток этой жизни, которою вам обязан.
-- Каким образом, друг мой? я ничего не знаю.
-- Я Матвей Гравелль, гренадер 34-го полка, теперь, конечно, знаете, графиня?