11 апреля, 1834. Шамаха.
Долой с коня! Нет возможности держаться в седле по такой крути. Иду, и кованые каблуки мои скользят по камням, грудь хочет разорваться от напряжения -- да мне это не первинка! Завиваю хвост коня около руки, и конь почти волоком взносит меня в гору; нечего сказать: премилое средство совершать живописные путешествия! Пригласил бы я с собой какого-нибудь петербургского щеголя протанцевать галопад по этим острым кремням: перед лицом -- подковы лошади; справа -- утес, которого так и подмывает рухнуть вам на голову; слева -- обрыв до дна ада; назади -- крутая, витая, скользкая лестница, построенная водопадами под руководством кавказских чертей, -- и если он не разлетится в курительный порошок от здешних вихрей иль не изорвется в папильотки на шипах скал и терновников до полудороги, то, наверно, ему на полжизни станет рассказов и на всю жизнь раскаяния. Зато что за дивные виды на каждом шагу, при каждом повороте ущелия! Проложите сюда чугунную дорогу, осветите газом пещеры -- логовища барсов, нажарьте из них котлетов на парах и постройте гостиницы там, где блестит теперь винтовка горского разбойника, так будьте уверены, что английские милорды и набобы не пожалеют тысяч фунтов стерлингов за виды, которыми пользуюсь я теперь за восемь копеек на версту1.
Редеет лес, и я без сожаления раскланиваюсь с ним; он наг, он не оделся еще в общий мундир весны -- в зелень. Он не дает ни приюту от дождя, ни тени от солнца. Немногие заржавленные непогодою пни провожают меня до границы лесорастения и машут, как ведьмы, длинными сухими космами плюща. Теперь уж около меня одни купы кустарников вылезли из расселин, будто кочующие семьи цыган, и греются на солнышке; а вот эти два терна вцепились друг другу в волосы -- ни дать ни взять наши русские мужички на ярмарке; а вот уж только чахлый вереск качает головою, словно не верит, дожить ли ему до завтра, и потихоньку кашляет от ветра. Вот один мох краснеет по скалам, точно румяна по щекам старушки. Это уже последняя борьба органической жизни с неорганическою природою: далее природа спит беспробудным, каменным сном, завернувшись в саван вечного снега; далее уже растут одни знаки восклицания и водятся только ветры, вьюги и восторги чувствительных путешественников.
Как ни расположен я был шутить всем и надо всеми, но когда достиг до вершины хребта, отделяющего Кубинскую область от Шамахинской, когда оглянулся кругом, я обомлел от наслаждения, как будто неожиданно встретив глаз на глаз ее -- душу моей души, как будто ангел принес мне весть прощения. Здесь, да, здесь, где больше неба, чем земли, человек должен с досадою бросить кисть и резец, забыть свой бледный, бедный, нищенский язык. Нет силы выразить, нет средства удержать в себе чувства удивления, которое заставляет перекипать сердце через край, которое зажигает душу и рассыпает ее врозь лучами...
Взгляните на восток: там, вдали, в глубине, между синью неба и дали, видите ли вы, как яснеет полоса оживленного серебра? Это Каспийское море. Но кто скажет, где граница гор с морем? Где кончится море и начинается небо? Вот она -- эта гармония, слышимая одной душе, сливающая в один лад, в один блеск и земное и небесное. Вот радуга прекрасного, возникающая как мост между миром и богом.
Любуюсь вновь и вновь... Прекрасно! До того прекрасно, что невольные слезы навертываются на глазах. Солнце вровень со мною, словно горящий корабль, плывет в яхонтовом океане воздуха, прыщет, пышет лучами, льет позолоту света, наводит чернеть теней на далекие волнистые хребты. Из-за них кой-где пробивается молодая зелень полей, а по ней узорно вьются ручьи и речки, и вся эта картина улыбается вам из мрачных рам ущелия, жива, ярка, блестяща, как вешний сон юноши, недоступна и далека, как потерянный край Эдема. Лучами и кругами расходятся от меня горы, выникают, выглядывают друг из-за друга; то иззубренные дождями, то пробитые навылет трещинами, инде чернея дремучим лесом, там красуясь полосами снегов или рассыпаясь в холмы, которые, как эмиры в зеленых чалмах, сидят под тению палат падишаха мира.
А между тем облака тянутся над хребтами, как вереницы перелетных гусей; или взбираются по ребрам утесов, подобные стадам горских овинов, оставляя пряди волны своей на острых, как терния, гребнях; или отдыхают, как верблюжий караван, богатый грузом дождей, у башни керван-сарая. Вот одна туча, расширив крылья словно белый орел, зыблется над пропастью, хочет пасть и засыпать ее... Другая уж пала и замерзла на теме Шах-дага, но не теперь, нет, -- в день творения! Такая ж туча и под ногами моими: снег ее так чист, что грех пятнать его следом своим. Боишься дохнуть, чтоб не затмить паром этого светлого неба, чтоб не заразить тлетворным дыханием человека тонкий нагорный воздух. И кажется, право, здесь никогда еще не был человек: так все дико, пустынно и девственно кругом! Нигде не видать ни замка, ни города, ни селенья; нигде ни борозды, ни дороги. По крутизнам чуть заметны кой-где черные следы молний да стежки, проторенные вешними потоками; и одни лишь потоки говорят с окрестностью, свергаясь по камням или низвергая их долу; да ропщет лес, да ветер свищет порою. Не слышно подковы путника или топора селянина: здесь царствует природа, а не люди.
Но придет время, люди найдут на тебя, и ты упьешься их потом, как теперь росою небес, и они заселят твои заветные ущелия и теснины, запылят тебя высевками общественной жизни, загрязнят, притопчут до самой маковки; истопчат твое сердце рудниками и каменоломнями, извлекут наружу твои внутренности; выворотят, исказят, обстригут тебя; увещают побрякушками своего ничтожества, заставят работать на свою жадность, сделают тебя наемником своих прихотей; научат ветры гор свистать свои жалкие песни, принудят водопады твои молоть кофе и в девственных снегах твоих станут холодить мороженое. Конечно, человек выиграет, но поэт проиграет в эту перемену. Он не найдет тогда ни одного пустынного уголка, где бы спрятать от света сердце свое, где бы мог он наедине вдохнуть в себя природу и на свободе выплакать душу звуками. Мелочные люди выживут даже шакалов из пещер, отнимут гнезда у орлов и подложат в них кукушкины пестрые яйца, -- одним словом и наконец удобство убьет величие равно в области мысли, как в области общежития. Ты будешь красивее, Кавказ, -- но будешь ли ты прекраснее? Ты можешь стать лучше -- но лучше так, как есть!
Мне так отрадно и легко -- так легко, что кажется, будто из плеч моих развиваются, расцветают крылья; кажется, стоит ударить пятой в этот порог небожителей -- и улететь за взорами в небо, умчаться домой, к звездам-сестрам! О, великую, божественную мысль зарыла природа в сердце гор, этих каменных исполинов земли, чистою радостью увенчала их темя! Здесь поникаешь перед нею с благоговением, потому что достигаешь сюда с опасностию, потому что отсюда легче разгадываешь ее промысел. Снизу, глядя на эту громаду гор, изумление поражает человека, но сверху уже удивление, то есть сознание прекрасного, овладевает вами -- сознание гордое и независимое, потому что оно склоняется пред тем, что лучше нас. Прекрасное есть заря истинного, а истинное -- луч божества, преломленный о вечность. Вот почему это чувство возникает в душе, как воспоминание былого! Оно знакомо, оно родственно ей. Гляжу на Кавказ -- и кажется, я не впервые здесь; кажется, колыбель моя качалась волнами вон того водопада и ветры гор убаюкивали меня в сон; кажется, я бродил по этим хребтам во дни моего ребячества, когда божий мир был моим ровесником!
И кто ж сказал, что я не был ровесником миру? Разве пылинки, составляющие мое тело, не современны ему? Разве душа моя не жила довечно в лоне провидения?..