"Шайтан апарсын (черт возьми)! -- подумал Искендер-бек. -- Сперва я рад был, что меня не наградили наравне с некоторыми трусами, а теперь и в числе недовольных вместе с Юсуфом быть стыдно".
-- Однако не слыхал ли ты чего, Искендер?
-- Чего здесь услыхать, кроме шелеста ветра по лесу да чакальего плача!
-- Анасыны, бабасыны, атасынын эвельдакиляры батаим (и мать, и отца, и предков отца этих чакалов утоплю я)!.. Что это они распелись словно тавлинские* девки на чикмасане (на вечеринке) Улу-бея?
-- Верно, чуют себе ужин из свежих трупов, так заранее радуются. Да и правду сказать, если твой нос достанется им в добычу, есть чему! Дербентские беки сделались нынче такие сидни, что самим чертям их мясо в диковинку; чакалкам и подавно!
-- Не пугай понапрасну, душа моя Искендер! Худое слово кличет худое дело. Долго ли до беды! Теперь что ни самая-то пора для разбойников, теперь они рыщут по дорогам, как голодные тигры: ведь недаром говорят, когда в горах зерно не родится и сам-друг, порох родится самсот. Если Мулла-Нур?..
-- А кто такой этот Мулла-Нур?..
-- Тише ради Гусейна и Алия! Тише, Искендер! Не дожить мне с тобой до завтрашней бороды! У этого проклятого Мулла-Нура уши на всех деревах вместо ягод растут, паутины его раскинуты везде. Не думаешь, не гадаешь, а он, откуда ни возьмется, давай строчить из ружей, покуда аман не закричишь.
-- А потом?
-- А потом, разумеется, к расчету: Мулла-Нур большой шутник; если заметит, у кого душа вынимается вместе с червонцами, оберет до нитки; с иного, напротив, если ему взгляд по душе прийдет, не возьмет и рубля. У того потребует золота весом на две на три пули: у другого -- серебряных монет сколько уложится на кинжал. "Я, -- говорит он, -- сам купец, торгую свинцом да булатом". Порой, бывает, только два на сто с товара возьмет. "Ведь платите же вы рахтар39 на всякой переправе, в каждом городишке. А чем я хуже шамхала?" И все платят, да еще похваливают, что без прижимок и проволочек пропускает.