Как ни спешили наши всадники, но была глубокая ночь, когда они домчались до запертых ворот Дербента. Сильно билось сердце Искендера: если б насадить его на бревно тарана, оно бы само пробило стену. Страх, сомнение, надежда то вздували, то стискивали его. Повесив роковой кувшин на дерево, Искендер с тоскою смотрел то на черную стену, грозно и таинственно сомкнутую надо всем, что ему мило, то на мрачное небо: он от всех предметов пытал ответа -- будет ли, не будет ли удачи? Он с отрадою увидал наконец, что легкие облачка неслись по небу и, подобно стаду диких коней, прядали через огонь месяца.
-- Видишь ли? -- сказал он, толкнув засыпающего Юсуфа. -- Взгляни на его рога!
-- Чего глядеть, -- бормотал тот впросонках, -- резать его да жарить, возьми мой шомпол и стряпай скорее шишлик.
-- Я говорю тебе про месяц, Юсуф!
-- А я думал -- про барана!.. Страх есть хочется. Месяц? Какой черт месяц! Я, кажется, круглый год не проглотил зернышка.
-- У тебя только еда на уме, долгоносый аист; а небось не порадуешься со мною, что по небу ходят облака!
-- А ты, каменное сердце, небось не погрустишь со мною, что по брюху у меня ходят мурашки! Облака? Вишь, нашел невидаль: кушай себе их на здоровье; ты ведь с неба воротился. Я бы гораздо больше был рад, если б по небу летали жареные фазаны. Не мешай мне, пожалуйста, хоть во сне обед увидать!
-- Постой, постой, Гаджи-Юсуф. Не чувствуешь ли ты в земле сырости?
-- Я только чувствую засуху в желудке. Такую засуху, что там, я чай, паук сети раскинул. Юхун яхши олсун (да будет сладок твой сон)!
И он зевнул; и он заснул.