Чтобы дать жизнь -- надобно отдать жизнь. Мысль убивает блеском своим, чувство -- жаром, и тем скорее, чем сильнее оба.
Но тот, кто оставил после себя хоть одну светлую, новую мысль, хоть один полезный для человечества подвиг, не умер бездетен. Воспоминание -- тоже потомство.
-- Куда ты ведешь меня? -- закричал я проводнику, заметив, что он своротил вправо.
-- В гору, -- отвечал тот, не вынимая изо рта своей трубки. -- Река теперь от дождей непроездима! Лучше дать агача* два крюку по хребту, чем сидеть у берега и ожидать, покуда стечет вода.
-- Я не буду сидеть и не буду ждать: поезжай на Тенгинское ущелье... Ну!
Татарин поглядел на меня с головы до ног, пожал плечами и, проворчав: "Сенын ахтиарын (твоя воля)", поехал влево.
Скоро сквозь обнаженный еще лес приблизились мы к берегу, издали встреченные шумом спертых каменными воротами вод. Потом влажный холод повеял в лицо с отвесных скал противоположного берега, наконец я въехал в тень самого ущелья.
Гляжу вверх и роняю шапку, прежде чем глаз мой досягает до гребня стен, построенных природою; гляжу под ноги, и сердце замирает, прежде чем ступить в разъяренный поток. Страшно тяготеют надо мной эти громады, мнится, хотят упасть, уже зыблются, уж рушатся!.. Страшно кипит, и плещет, и воет Тенга, огрызаясь волнами на плиты, замедляющие бег ее. Сыро, душно, темно в теснине, она глядит полуразверстою могилою, но есть и у могилы, как у всякой бездны, свое обаяние... что-то невольное манит, тянет туда броситься... я брошусь, туда!..
-- Чапар, ступай впереди, показывай брод! День вечереет, а мне пора!
-- Нет, ага, -- хладнокровно отвечал проводник, -- наш староста при тебе мне наказывал не ездить по реке, я не смею ослушаться. Ты утонешь, тебе ничего, а с меня ведь спросят ответа, зачем я ввел тебя в беду. Да, правду сказать, в такую полноводь я и сам к молодой жене ехать не решился бы.