Баловни счастья, поклонники суеты светской, есть ли в ваших галереях такие картины, в ваших дворцах такие сокровища, в вашем быту такие наслаждения? Жалкие самохвалы, вы убили наслаждения, желая собрать или усилить их; вы задушили природу, стараясь подражать ей; вы исказили ее, украшая! Могут ли краски, вымученные из земли, передать холстине красоты земные? Могут ли благовония, вываренные из мертвых цветов, быть сладостнее аромата живых? Для притуплённых чувств ваших нужны бульоны, эссенции, потрясающие звуки, пестрые букеты. Но какой букет, скажите мне, выразит всю прелесть луга, где каждая семья цветов живет в своем кругу растений, каждая травка есть необходимое звено для стройности целого, необходимый оттенок вечной мысли провидения, связывающей полезное с прекрасным!
О, придите, приезжайте сюда, полюбуйтесь на эти горы, упейтесь воздухом этих долин, отведайте хоть раз природы, и вы признаетесь тогда, как смешны и ничтожны погремушки, за которые вы ссорились хуже ребят. Ужели ваша мишура лучше радуги; ужели ваш хрусталь милее звезды или венки ваши светлее венца божия? Придите! Этот прекрасный, новый для вас мир отдан вам; эти сокровища рассыпаны перед вами: они чисты и девственны, как в первый час из купели потопа. Наслаждения эти не куплены раскаянием; они не унижают, а высят душу, не гнетут лицо человека поклоном к земле, а умилением вздымают его к небесам. Вот вам серебро водопадов: на нем нет зеленой ржавчины предательства Иуды; вот вам золото в перьях фазана: оно не звучит укором; вот вам багрянец зари: это не кровь; вот алмазы дождя: они ведь не охрусталевшие слезы!
Нет! Напрасен призыв: люди любят свои оковы и неохотно покидают уютные раззолоченные гробы, выстроенные ими душе своей. Да и зачем бы они пришли сюда сквозь тысячу опасностей, трудов и неудобств, зачем? Могли ли бы их пресыщенные чувственностию или окостеневшие в бесчувствии сердца перелететь за очарованный круг наслаждения природою?.. Они принесли бы сюда вместо искреннего, истинного удивления поддельные похвалы, лицемерную скуку, надутые восторги, которые начинаются восклицаниями, а кончатся зевками. Или, что хуже того, неспособные ощущать величие, они бы стали унижать его карикатурами, кощунствовать над ним с презрением невежества, наводить смех толпы на людей, которые предаются созерцанию, и остро подтрунивать над тем, чего они не в состоянии постичь или чему подражать нет у них душонки либо воли. И толпа будет рукоплескать им: ей странное нравится больше, нежели прекрасное, новое больше, нежели вечное; притом же ей страх весело, когда их обрызгивают грязью, из которой она создана, когда валят все высокое в болото, в котором она квакает.
Несчастные души! Может ли что изящное отразиться или произрасти на них?
Усталая буря ушла в пещеры Лезгистана; чуть слышно было, как она ворчит за горами. Облегченные от груза облака улеглись по вершинам, а вершины гасли без зари, потому что солнце исчезло в туманном западе без прощанья. И вот изгороды стали чаще, сады гуще, кой-где проглядывали высокие, соломой крытые кровли домов из зеленого потопа плодовых и шелковичных дерев. Вся дорога перерыта была деревянными водопроводными желобами. Вода сочилась, струилась, журчала везде. Наконец у стопы огромной, зеленью подернутой горы, на повороте в теснину, по обеим сторонам небольшой речки, открылось мне местечко Куткаши. Так как всякий дом окружен особым садом для шелководства, то селение растянуто и разбросано на несколько верст, без всякого порядка, без улиц, кроме проезжей дороги. Переехав по мостику речку, я должен был, несмотря на усталость, добраться до самого конца местечка, чтобы, по заведенному здесь обычаю, предстать пред светлые очи бека, одного из наличных владетельных князей Куткашинского магала. Дом его, кроме величины, ничем не отличался от обывательских; зато обнесен был каменною стеною, и у ворот возвышалась небольшая из плит с перилами площадка. Фонтан кипел с нею рядом. Спрыгнув с коня и отдав подержать ружье, потому что представляться с ружьем за плечами считается в Азии неучтивостью, я вошел на ступеньки эстрады, на которой сидел со своими приближенными бек, наслаждаясь прохладою вечера и вечным наследием восточных владетелей -- бездельем. По месту, в середине полумесяца, мне нельзя было ошибиться, к кому обратить обычное приветствие. Все встали, и молодой, едва ли двадцатилетний бек, очень красивой наружности, очень учтиво, но довольно холодно отвечал на мой селям. Заметно было, что он не устал еще разыгрывать важность горского князька, хоть это худо мирилось с нагольного овчинного шубою, накинутою на плеча. Впрочем, не думайте, что нагольная шуба, окрашенная сверху копотью ольхи, может служить предосуждением богатству или знатности. Нимало. Горские власти неприхотливы, и грозный хан охотно завертывается в тулуп из косматых овчин наравне со своим нукером. Амирам-бек, -- кажется, так его назвали, -- пригласил меня садиться и мигнул, чтобы подали трубку, но я отказался от того и другого: мне крепко хотелось на боковую.
-- Прошу одной кровли на ночь и трех лошадей на заре, -- сказал я беку, -- кроме этого, душа моя не имеет нужды ни в чем -- только в вашей благосклонности.
Бек, перебирая янтарные четки, отвечал, что все, что я изволю приказать, будет исполнено как фирман. Спросил в заключение, нет ли еще какой ему "службы" на мою пользу, -- и, на отрицательный ответ мой, мы раскланялись, разменявшись приветами, из которых, само собою разумеется, не поверили друг другу ни в одном слове.
И недаром. Юз-баши*, которому приказано было отвести мне квартиру, задумал сбыть меня с рук на половину, принадлежащую другому беку, находящемуся на службе в России, двоюродному брату Амирама. Повели меня по мытарствам. Насилу нашли старосту другой половины Куткашей, но убедить принять меня не могли. "Не наша очередь, -- говорил тот. -- Да ведь бек, кроме того, принял этого господина: он ваш гость, а не наш". Юз-баши спорил; и другой кричал; я, наконец, вышел из терпения и так грозно зашевелил своей нагайкою, как лев, готовый броситься на добычу, шевелит хвостом своим. Это немое красноречие подействовало лучше всех доводов. Проводник мой пошел далее, заклинаясь, что юз-баши другой половины великий плут, между тем как я уверен был, что он -- того втрое плутоватее. За пустым деревянным базаром на площади указал он мне дом.
-- Извольте снимать вьюки, -- сказал мне юз-баши, -- знатная квартира, ага; валлах, биллах, лучше этой нет в целом городе! Все проезжие генералы в ней останавливаются. Вам будет здесь привольно, как рыбе в воде. Хозяин богат и стар как черт, а между тем у него две молодые женки.
Ведь на беду ж моей голове замешались тут молодые женки! Сердце у меня юкнуло, когда юз-баши сказал мне про них. Думаю, не быть добру: так и есть. Запыхавшись, прибежал белобородый, беззубый старичишка, загнал всех своих женщин в анбар, бранясь -- зачем они берутся не за свое дело, выносить из одной комнаты перины да сундуки да глазеть на проезжих, не закрыв даже лица чадрою. Хитрянки неохотно повиновались, лукаво улыбались через плечо и, я думаю, не хуже европейских женщин восклицали внутренно против укора старого мужа, будто не их дело глазеть на прохожих, и варварского зарока закрывать даже лицо. Господи боже мой, да что ж после этого останется показывать?