Laf f emas
Tu chantes faux a rende envieuse une orfraie,
Tais-toi!
Le Gracieux
Le chant est faux, mais la chanson est vraie.
V. Hugo 1
...Самур* еще не разгулялся, однако многие промели, делящие его на рукава, исчезали под разливом, когда мне пришлось его переезжать. Молочный брат со всеми дагестанскими реками, на своем коне я бы перебродился за эту, не вынимая из зубов трубки; но, сидя на тощей почтовой кляче, признаюсь, не без опасения спрыгнул я в кипучие волны Самура. Всем путешественникам обыкновенно советуют не глядеть при переезде на воду, чтобы уменьшить головокружение и боязнь; вопреки этому я всегда люблю вперять взоры в самую быстрину, чтобы каким-нибудь развлечением выкупить опасность. И в самом деле, это, кроме важной выгоды избрания пути между огромными камнями, дает вам чудное, невиданное зрелище в игре воды и света. Быстрина горных рек увлекает собою мириады валунов, и обманутому взору кажется, будто все дно течет мимо ног коня. Но белые валуны, скользя и прыгая по обросшим мхом каменьям ложа, вместе с пеною волн и вьюнов, вместе с отражением солнечных лучей производят пестроту и блеск, нестерпимый для глаза. Конь мой чем далее, тем глубже ложился на правый бок, инстинктом угадывая, что острый угол надежнее выдержит напор течения, так, что правая нога моя была уже вся в воде, а левой едва замочен был следок; наконец все седло окунулось в воду. Шумные всплески подмывали меня; конь качался от усилий; был миг, что вынул ноги из стремян и взглянул вниз реки, куда б выплыть, хотя выплыть в полном вооружении из такого ада плохая была надежда. У самого берега беда удвоилась: Самур оборвал покатость взъезда, и конь мой, раз пять пытаясь выскочить на круть, скользил, падал, чуть не опрокинулся, а река, хлеща прибоем в берег, шипела, разевала пасть, будто голодный шарк* -- и даром: я благополучно выбрался на сушу.
Описываю этот ничтожный случай потому только, что за мной следом ехал мой толстый спутник, гражданский чиновник, и когда я, отливая воду из-за сапогов, оглянулся на него, то меня взял истинно гомеровский смех. Надобно признаться, что вся наша европейская одежда не имеет в себе ничего эстетического, еще того менее живописного, особенно в горах, на очной ставке с величавою, дикою природою, в толпе азиатцев, в картинной, развевающейся, ловкой одежде их. Короткополый, ощипанный фрак на расшитом чепраке, на коне персидской породы, представляет невообразимо жалкую аномалию, самую колкую эпиграмму на безвкусие и несообразность нашего платья. Прибавьте к этому, что такой фрак надет на шесть футов человечества, которое обтягивает он в упор, дожидаясь первого случая лопнуть; что это человечество сидит, подкорчив ножки и схватясь обеими руками за седельную луку; что оно бранит изобретателя верховой езды и проклинает свою охоту преобразовать Грузию посредством своего высокоблагородного чина; что оно, наконец, трусит буйства реки, вскрикивает и ежится, окунываясь в воду, -- и все еще вы не вообразите сотой части смешного, которое было тогда у меня под глазами. И вот передний проводник с помощию повода, а задний с помощию плети успели вытащить коня, усталого под громадою, на берег. Спутник мой бросил протяжный отрадный ух! -- потом, по всегдашнему своему обычаю, закричал: "Эй, малый! развяжи лапку!". Лапку развязали2. Густое дербентское вино было наточено в ковш и выпито с канцелярскою точностью; потом господин коллежский асессор, вытирая с умилением губы, сказал:
-- Благословенная влага вино: я уверен, что тот, кто выдумал вино, был великий поэт и выдумал его в припадке вдохновения. Что до меня касается, то оно стало моей природою: я долее проживу под воздушным колоколом без воздуха, чем без виноградного сока. Воды я терпеть не мог и с малолетства; а с тех пор, как меня чуть в ней не утопили, один взгляд на нее наводит ужас.
-- Как это было? -- спросил я от нечего делать.