-- Я служил по таможенной части в А--е и, заметив в один ненастный осенний вечер, что из Двины проскользнула в море расшива навстречу к идущему в порт иностранному кораблю, выждал ее возврата с контрабандою и на объездном катере как раз захлопал ее близ таможенного островка М--а. Туда, сюда, -- отговариваться нечего, -- пойманы с поличным. Товар был дорогой, люди богатые: им крепко не хотелось потерять его и еще платить на него огромный штраф; взмолились мне -- отпусти; дают тысячи, сулят золотые горы... Разумеется, я отказал наотрез. Но мои объездчики думали иначе. По прежней штемпельной совести они привыкли к полюбовным сделкам с контрабандистами, и моя неуместная строгость давно уже их раздражала. Приступили ко мне с просьбами, я взбесился; стали грозить: я схватил румпель и давай крестить бездельников; но как их было восемь человек, а я один, сила перемогла. Страх наказания и приманка богатой добычи решили мою участь. Разбойники раскачали меня, как песельники на офицерской пирушке, прокричали: "Уж нет у нас такого молодца, как С--та, в свет как П--ча!" и бросили в воду прохолодить мой жар к открытиям.

"Авось утонет", -- подумал я.

-- Однако ж назло им я не утонул. Я плаваю как бочонок, -- примолвил он, поглаживая по своему экватору, -- и счастливо добрался до отмели, а по ней, по образу пешего хождения, на таможенный остров. С тех пор я возненавидел коварную стихию: одни рыбы могут купаться в ней и пить ее, не чувствуя лихорадки. Я сменил водяное царство на виноградное и не каюсь.

А я глубоко вздохнул по своем водяном царстве. Я бы отдал все грозды в мире за кисть рябины, склонившейся над зеркальным потоком моей родины! Однако ж пора в путь в дорогу.

-- Ну, любезный С--т П--ч, -- сказал я, -- готовьтесь из воды в полымя: перед нами лес, притон табасаранских разбойников. Они спускаются по берегу Самура с гор, на грабеж наших приморских ватаг, откуда уводят с собою пленных; или на грабеж караванов и путников, в чьих карманах устраивают они свою жемчужную ловлю и свой монетный двор. Застали вы в Дербенте офицера корпуса топографов, Тим--ва?

-- Я его встретил на дороге.

-- Этого офицера, два месяца назад, захватили здесь разбойники, вот в этой самой рытвине. С ним был один донской казак и два нукера. Началось с того, что какой-то истощенный бедный лезгин, кланяясь в землю, упросил его позволить сесть ему сзади казака, чтоб переехать за реку. Он сжалился и позволил. Не проехал он пятидесяти шагов, как человек десять разбойников выскочили внезапно из-за пней с криком, схватили за повода его коня, сорвали шашку, прежде чем он опомнился, между тем как лезгин, сидевший за казаком, охватил ему руки и уронил наземь, а проводники, как это всегда водится, побросали оружие. Под остриями кинжалов оттащили его с дороги, раздели донага. Разделив коней и платье пленников, атаман бросил на него несколько лоскутков, по которым, конечно, ни один археолог не доискался бы, к какому роду одежды они принадлежали в старину. Впрочем, атаман, которого окружающие величали беком, очень ласков, утешал его, уверял, что ему нечего бояться, прикрыл на время буркою, потчевал чуреком. "Только раза три, -- рассказывал офицер, -- я был на волосок от смерти. Сквозь обнаженный лес замелькали штыки, и все разбойники бросились ко мне с кинжалами, чтоб в случае нападения схоронить концы в воду. Один даже ударил меня прикладом, но атаман грозно вступился за меня, спорил, горячился: его худо слушались. К счастию, штыки исчезли и все успокоилось. Но каждый скрип колеса, каждый удар бича на дороге возобновлял требования моей смерти; и в таком смертном страхе провел я целый зимний день. Когда смерклось, атаман вывел меня на дорогу, указал на деревню, и все умчались прочь. Я, говорит, бегом прибежал со своими спутниками к старшине селения, и долго не верилось мне, что голова у меня на плечах". Всего замечательнее в этом происшествии то, что этот офицер -- хороший рисовщик и по приезде в Дербент нарисовал портреты человек пяти из разбойников, особенно поразивших его внимание; татары называли каждого по имени. В атамане узнали какого-то беглого кубанского бека.

-- И уж их, наверно, переловили, осудили?

-- О, да; только прежде казни они, вероятно, ожидают случая засвидетельствовать вам свое почтение лично, -- отвечал я, осматривая пистоны двухствольного ружья.

Я положил себе за правило никуда не ездить в Азии без исправного оружия и не имел причин в том раскаиваться. В России говорят: "Не клади плохо, не вводи вора в грех"; за Кавказом надо говорить: "Не езди плохо". В самом деле, готовое оружие и смелый вид производят необыкновенное впечатление на всех горцев. Вообще надобно убедиться, что они вовсе не охотники умирать и решаются на явное нападение лишь в таком случае, когда число или превосходство оружия ручается им за верный успех. Но поверьте, что редкий из них кинется на человека, у которого три огня под рукою и решимость послать их по адресу на самом близком расстоянии. Вот почему оружие необходимо в горах гораздо более, как предупредительное средство против искушения встречных, нежели как средство обороны от разбоя. Во всяком случае, если вы заметили вдалеке подозрительных людей, едущих вам вслед или навстречу, не показывайте никакого признака беспокойства, выправьте оружие, но не хватайтесь за него, не снимайте с плеча до тех пор, покуда они не сделают этого первые: иначе, вместо того чтоб удалить неприязненные действия, вы их вызовете. Но если всадники едут с ружьями поперек седла, это предполагает врагов, и вы имеете полное право сделать то же; если они останавливаются, совещаются, разъезжаются в стороны, это неминуемый знак нападения; и тогда, спросясь своего сердца -- быть убитым или быть в плену? -- решайтесь на сдачу или на смертный бой. В последнем случае надо вспомнить пословицу, что храбрым владеет бог и что нигде так не справедлива эта пословица, как в Азии. Тогда, перекрестясь, прыгайте на землю, ищите какого-нибудь дерева, камня, бугорка, за которым бы вы могли удобнее действовать. Если ничего нет, стреляйте через седло; когда убьют коня, ложитесь за него; всего более берегите заряд в дуле: ваше спасенье в терпении. Я знаю много примеров, что отважные отсиживались вдвоем, втроем, в одиночку даже, от целой шайки, не бросая на ветер ни одной пули. Трудно вообразить, чтоб дагестанцы, да еще разбойники, ударили в сабли3: у них на это не станет душонки; но если б это и случилось, не может быть, чтоб разом решилось более четырех человек. Тогда, выждав их на десять шагов, если вы одного убьете, против вас останется только один, ибо, по всегдашнему, священному у мусульман обычаю, товарищи должны унести труп убитого. Вот уж трое вон, а четвертый смущен как нельзя более, и если еще не улепетнул, так это оттого, что ему во всех сторонах мерещатся ружья. Кто бывал часто в горах, кто преломил не только хлеб, но и копье с горцами, тот, конечно, не станет спорить со мной, что осторожность на каждом шагу, отвага при каждой опасности и хорошее оружие всегда наготове -- самые надежные телохранители и лучшие проводники для странника по Азии.