Семьдесят лет уже минуло с тех пор, как геттингенский университет похоронил шлецера, одного из знаменитейших своих профессоров, одного из основателей современной исторической науки. Сколько событий совершилось после этого времени, сколько воззрений высказано вновь, -- принятых или отвергнутых наукой, -- сколько забыто имен, прогремевших на время, сколько систем похоронено ранее их творцов, а имя Шлецера до сих пор живо, воззрения его до сих пор возбуждают почти те же чувства, которые возбуждали они при первом своем появлении, до сих пор историки русские считают себя или учениками, или врагами Шлецера. Стоит вспомнить, что Погодин постоянно писал под портретом Шлецера, рекомендовал всем начинающим заниматься изучать его "Нестора", что Соловьев, вступив в полемику со славянофилами, начал ее во имя метода, принесенного в русскую науку Шлецером; что, с другой стороны, в славянофильском сборнике помещена была в 1847 году статья, направленная против общих взглядов Шлецера, что И.Е. Забелин имеет в виду преимущественно Шлецера в своих нападениях на немцев-историков. Итак, этот суровый учитель оставил после себя глубоко врезавшийся след. Попытаемся же беспристрастно определить характер и значение его деятельности и указать, что в ней полезно и осталось, что должно быть отвергнуто. Понимаю, что в настоящее время, ввиду событий крупных и мелких, -- хотя бы за баллотирование Д.И. Менделеева, чтобы не говорить о чем-нибудь другом, -- русскому человеку трудно быть вполне объективным, но попытаться нужно. Прибавлю, что, стесненный объемом статьи и невозможностью входить в большие специальности, ограничиваюсь кратким очерком жизни и деятельности замечательнейшего из немецких ученых, приписавшихся к русской истории**, останавливаясь только на самом, по его мнению, характеристическом.

______________________

* О Шпецере см. "Общественная и частная жизнь А.Л. Шлецера, им самим описанная" (перевод господина Кеневича в "Сборн. отд. русского языка и слов. Имп. Ак. Н", XIII; -- Хр. Шлецера "A.L. von Schloetzer oeffentliches und Privatleben" Leipzig, 1828, 2. Bd.; -- Bock "Shloetzer", Hannover, 1844; -- Wesedenck "Die Begruendung der neuen deutsche Geschichtsschreibung durch Gatterer und Schloetzer", Leipzig, 1876. -- По-русски: "Отеч. Зал." 1844 (статья Г.Ф. Головачева) и "Русский Вестн.", 1856 -- 57. (статья С.М. Соловьева). Гоголь "Арабески", СПб. 1835,1, 9 -- 23; -- А.Н. Попов ("Моск. Лит. и Ученый Сборник" за 1847 г., 397 -- 485).

** Говоря это, я не забыл Эверса. Знаю, что ему принадлежит часть указания необходимости изучения начала, которым жило первоначальное общество и от которого пошло дальнейшее развитие Но знаю также, что влияние Эверса далеко не стало обще и широко, ибо Шлецер дал метод, а Эверс указал начало. Метод применяется всеми, а начало, принятое за основу понимания некоторыми, лишь видоизмененное вошло в общее сознание.

______________________

Август-Людвиг Шлецер родился в миниатюрном, ныне несуществующем, княжестве Гогенлоэ-Кирхенберге (во Франконии), в деревне, где отец его был пастором (1735). Рано лишившись отца, он был воспитан отцом своей матери, фамилию которого, Гейгольд, принял впоследствии Шлецер, издавая "Neunveranderte Russland". У него, а потом в городской школе соседнего Лангенбурга, Шлецер получил начальное образование. Успехи его были так быстры, что на десятом году он писал латинские письма, возбуждая удивление деда, предсказывающего ему будущую знаменитость. Мальчика думали сначала готовить в аптекари, но, заметя большие способности, решили продолжать образование, и Шлецер перешел в дом зятя своего, Шульца, бывшего начальником школы в Вертгейме. Уже с этих лет Шлецер отличался замечательным прилежанием и обстоятельностью; он хранил все получаемые им письма, вел свой дневник и так прилежно изучал классиков в эльзивировских изданиях, что развил в себе близорукость. Под руководством зятя он изучал библию, занимался языками; латинским, греческим, еврейским и французским, и при этом находил время учиться музыке и давать уроки, чем приобрел возможность покупать книги. Когда ему минуло 16 лет, Шульц объявил, что в Вертгейме ему учиться более нечему, и он поехал в Виттенберг, университет которого славился своим богословским факультетом. Шлецер готовился теперь к духовному званию. Пробыв здесь около трех лет и защитив диссертацию "О жизни Бога" (De vita Dei), Шлецер перешел в начинающий славиться тогда геттингенский университет. Мы, русские, торопимся кончить курс и получить скорее степень кандидата и вообще следуем правилу: "подписано и с рук долой"; в Германии же до сих пор держатся иного воззрения. Там студенты, пробыв несколько лет в одном университете, едут, а иногда и идут, в другой послушать того или другого профессора; из другого нередко еще и в третий. Впрочем, при нашем бюрократическом взгляде на университет иначе и быть не может: нужны скорее люди с известным дипломом, а людям нужно поскорее получить диплом. Круговая порука! Потому у нас существует правило о том, чтобы не оставались более известного числа лет в университете: чтобы напрасно места не занимали. Впрочем, об этом следовало бы поговорить отдельно, теперь же сказано к слову. В Геттингене, благодаря связи Ганновера с Англией и покровительству просвещенного министра Мюнгаузена, процветала свобода преподавания в широком смысле этого слова. Это обстоятельство привлекало сюда в то время лучших профессоров, между которыми особенно ярко выдавался Михаэлис, имевший на Шлецера положительное влияние. Под этим влиянием развилась у Шлецера и широкая ученая требовательность, и умение сосредоточивать около одной цели многосторонние знания. О Михаэлисе Шлецер писал впоследствии своему сыну: "С тех пор как Гейне -- знаменитый филолог-классик -- и Михаэлис начали вносить политику в древности, все получило иной вид". Знаменитый ориенталист Сильвестер де Сасси так оценивает деятельность Михаэлиса: "Он первый начал объяснять еврейские древности медицинскими, естественными и другими науками". На любознательный, пытливый дух Шлецера такой учитель должен был действовать возбудительно. "Радуюсь сильно, -- писал он ему, -- и поздравляю сам себя с таким счастьем, что по какому-то случаю, никем не побуждаемый, прибыл в Геттинген и встретил такого учителя". Перед ним открывался широкий горизонт, и он уже и тогда учился сразу и филологическим, и естественным наукам. Но кабинетная ученость не могла удовлетворить юношу: изучение библейского мира он хотел осветить обозрением самой сцены, на которой совершались события. Мысль о путешествии на Восток овладела им, и, занимавшись уже и прежде еврейским языком, он начал теперь заниматься арабским. Чтобы добыть себе средства для путешествия, Шлецер принял в 1755 году предложенное ему место учителя в одном шведском семействе в Стокгольме. В Швеции любознательность молодого ученого нашла себе пищу: он учился по-готски, по-исландски, по-лапландски, по-польски и издал свой первый труд: "Историю учености в Швеции". Не теряя из виду своей цели, путешествия на восток, он старался приобрести себе сведения в промышленности и торговле; тогда-то написал он по-шведски "Опыт всеобщей истории мореплавания и торговли с древнейших времен", ограничившийся только историей финикян. Но при этом он не оставлял и других занятий: вел с великим Линнеем переписку по вопросам естествознания. Занятия эти входили в программу подготовки к путешествию. Из Швеции переехал он в Любек, желая практически ознакомиться с торговлей, приобрести сведения в искусстве мореплавания и найти себе между богатыми купцами такого, который бы доставил ему средства для путешествия. Последняя надежда Шлецера не осуществилась; но вознаграждения, полученного им за его ученые труды, было достаточно для того, чтобы он мог в апреле 1759 года возвратиться в Геттинген и снова предаться здесь занятиям по совершенно различным отраслям знания: он изучал там медицину и естественные науки, метафизику и этику, естественное право (по-нашему -- философия права), математику, политику и статистику, Моисеево законодательство, феодальное и вексельное право. Все это разнообразие знаний как-то укладывалось в его голове и, взаимно дополняясь, возбуждало в нем все новые и новые мысли: вырабатывалось критическое воззрение, готовился тот мощный аппарат, которым создана новая историческая наука и новое государствоведение. Одаренный умом строгим и положительным, саркастический, нетерпимый и самодовольный, Шлецер лишен был и чувства изящного, и той высшей творческой способности, которая отличает великих художников слова и мысли: поэтов и философов. Не к этой творческой деятельности был призван Шлецер; перед ним лежала иная задача -- ему предстояло создать критический метод отношения к источникам, предстояло разрушить веками накапливающиеся предрассудки в науке и жизни. Рационалистический век требовал такой рационалистической науки, а к ней-то всего более был способен Шлецер и по своему уму и характеру, и по своей многосторонней подготовке, дававшей ему возможность подметить ложь и фальшь там, где люди с чисто ученым и притом односторонним -- например, филологическим -- образованием ничего подметить не могли. Люди, не выходившие из своего кабинета далее аудитории или соседнего кнейпа, люди, не выезжавшие всю жизнь за пределы маленького города, не входившие в подробности практической жизни, и не могли быть пригодны к такой деятельности. Правда, что уединенный кенигсбергский мыслитель, творец новой философии, нашел Архимедову точку в своем гражданском уме; но то была точка логическая, да и ум был размеров, редко достигаемых людьми. Для критической же работы в положительной области науки, для придания этой области точного положительного характера, нужны были другие способности, нужна была другая подготовка. И способности эти, и эта подготовка нашлись именно у Шлецера. В начале 1761 года открылось перед Шлецером новое, неожиданное поприще: он получил приглашение поступить домашним учителем к русскому историографу Миллеру, и, склоняясь на убеждения Михаэлиса, что этим открываются ему средства к осуществлению его любимой мечты -- путешествию на Восток -- Шлецер принял приглашение. В его жизни начинается новый период, и русская историческая наука тоже вступает в новый период.

После опасного осеннего морского плавания, продолжавшегося восемь недель, Шлецер вышел на финляндский берег и сухим путем приехал в Петербург. Сам Шлецер в автобиографии весьма характеристично указывает на то влияние, какое имело это плавание на развитие его характера: он лучше стал понимать поэтов, описывающих бурю; на примере матросов научился ценить и уважать человеческую силу и "начал изучать очень полезное искусство освоиваться со смертью". Так этот сильный ум стремится все анализировать, все уяснять, из всего вывести очевидные следствия. Поселясь у Миллера, у которого был свой дом и который держал свои экипажи и многочисленную прислугу, -- тогда еще можно было так жить в Петербурге на 1700 рублей, не входя в долги, -- Шлецер нашел радушный прием, и на первых порах Миллер ему очень нравился. Впрочем, почти с самого начала оказалось недоразумение -- источник последующих столкновений. "Миллер, -- говорит С.М. Соловьев, -- вызывал студента, домашнего учителя, который должен был также помогать ему в учебных занятиях, делать то, что ему укажут, и который будет в восторге, если со временем Миллеру удастся пристроить его как-нибудь в академии. Но Шлецер не считал себя студентом; он гордился обширным ученым подготовлением, какого в его глазах не имел Миллер и его ровесники; Шлецер считал себя уже известным писателем, которого знали и уважали ученые знаменитости Германии. Он смотрел на место у Миллера, как на средство для достижения своей заветной цели; видел, что условия для него унизительны, а между тем принял их".

По приезде в Петербург Шлецеру по случаю боли в ноге пришлось шесть недель высидеть дома. Но он не терял времени. Готовясь к отъезду, он собрал все те сведения о России, которые можно было получить тогда вне ее пределов. "И так, -- говорит он, -- я знал то, чего я не знал, и умел спрашивать (особенное искусство), чем давал повод Миллеру во всех наших разговорах изливать свое неисчерпаемое богатство сведений о России". Но не все, что знал, сообщал ему Миллер -- долголетнее пребывание в России научило его искусству молчать. В то время скончалась императрица Елизавета. "Миллер, -- продолжает Шлецер, -- ни одним словом не высказался передо мною ни об окончившимся, ни о начинающемся правлении; но никто лучше его не знал ни того, ни другого. Только об Екатерине II он начал говорить, выражал свой энтузиазм; он несколько раз говорил с нею в то время, когда она была великою княгинею, удивлялся ее ученым сведениям о России". За изучение русского языка Шлецер принялся с жаром. С помощью двух плохих лексиконов и краткой грамматики он принялся за перевод Крашенинникова "Описание Камчатки". Слова, которых он не знал, сообщал ему Миллер. Любопытно, что когда дело дошло до рыб, то он стал обращаться с вопросами к госпоже Миллер, и та угощала его за обедом теми из них, которые можно было найти на рынке. Когда Миллер доставил ему рукописный лексикон Кондратовича в корнесловном порядке, Шлецер пришел в восторг и принялся его переписывать. Большая филологическая подготовка и знание многих языков помогли Шлецеру очень быстро усваивать русский язык. Миллер дивился его успехам и с восторгом показывал Тауберту перевод указа, сделанный им через два месяца после приезда; но никак не мог помириться со сравнительным методом, вынесенным Шлецером из Геттингена, и бранил его Рудбеком (шведский ученый, отличавшийся смелыми и странными словопроизводствами). К помощи в своих работах Миллер, тогда издававший Sammlung russischer Geschichte, неохотно пускал Шлецера; причина такого недоверия выясняется из восклицания, вырвавшегося у него, когда он увидел, что Шлецер выписывал из сообщенной ему рукописи о торговле: "Боже мой! Ведь вы все переписываете!" -- В те времена такие сведения считались государственною тайною. Летописей, познакомиться с которыми он сильно желал, Шлецер долго не мог добиться. Наконец, Миллер прислал ему несколько отпечатанных листов Кенигсбергского списка, с которого задумали начать издание "Библиотека Российская". Шлецер, нашедший тогда славянскую грамматику, с жадностью принялся за изучение летописи. В самом начале он встретил Вактры вместо Бактрия, Фивулий вместо Фивы Ливия, и сообщил Миллеру. Тот торжествовал: издание вел враг его Тауберт и против его советов. Тотчас достал он Шлецеру один из списков первоначальной летописи; начались сличения, переводы летописи на латинский язык -- основа "Нестору"*.

______________________

* "Библиотека Российская" появилась лишь в 1767 году с предисловием, написанным Шлецером.