______________________
Вскоре после приезда Шлецера в Петербург -- в январе 1762 года -- начались переговоры с ним Миллера об определении его в академию. Но переговоры шли туго. Шлецеру не нравились условия: быть адъюнктом (отчего не профессором); получать 300 рублей; определиться адъюнктом на пять лет; посвятить себя совершенно русскому государству; а главное, отказаться от путешествия на Восток. Шлецер приписывал эти условия зависти Миллера и искал даже частного места, но только с тем, чтобы не связывать своей свободы на продолжительный срок. На выручку его явился Тауберт, управлявший академической канцелярией и враг Миллера. И немцы, получив власть, начинают ссориться между собою: пример несогласий Бирона и Миниха памятен всем. Случайно Шлецер разговорился с ним. Узнав, что Миллер затягивает дело, Тауберт сделался благосклонным и сказал: "Вы должны остаться у нас; вы будете довольны". Тауберт устроил, что он остался адъюнктом на неопределенное время. Восшествие на престол Екатерины помешало утверждению Шлецера, и только в июле был он утвержден. Миллер, которому пришлось делать о нем представление, кажется, желал намекнуть Шлецеру о том, что он зависит от него, Миллера, и предложил ему составить указатель к его Sammlung Russischer Geschichte; на это обиженный Шлецер отвечал: "Составление указателя, даже как испытание, было бы слишком ничтожно для адъюнкта академии наук". Сожительством его Миллер тяготился. Хотя Шлецер вскоре должен был переехать к детям К.П. Разумовского, учить которых он получил приглашение чрез Тауберта, тем не менее Миллер заставил его, несмотря на то, что квартира еще не была готова, выехать из его дома. Шлецер нашел прием у советника лифляндской юстиц-коллегии Шишаева, с которым был в хороших отношениях, но который поразил его своими взглядами на крепостных. "Однажды, -- говорит Шлецер, -- он мне рассказывал, что в числе его крестьян есть один превосходный человек, который мало-помалу поправит все его имение: продержав его пять лет на пустоте, которую тот с искусством и несказанным трудом приводит в цветущее состояние, он переводит его потом на другое такое же бесплодное место, и честный малый опять начинает сызнова; так проведет он его по всему имению. Я удивлялся долготерпению невольника, но в тоже время сомневался, не обнаруживает ли эта процедура неблагородства и бесчеловечия в самом господине. В другой раз он жаловался, что внутри России на десять и более верст в окружности нет не только врача, но даже хирурга, и удивлялся, что ни одному помещику не придет в голову послать на своей счет одного из своих крепостных за границу учиться медицине и хирургии, точно так же как их обучают другим ремеслам для пользы имения". Позднее бывали у нас крепостные фельдшера, а у Аракчеева был крепостной архитектор, об отношениях к которому знаменитого временщика можно прочесть в статье господина Отто в "Древней и Новой России". В качестве адъюнкта Шлецер переводил указы на немецкий -- а однажды, для гернгутеров, и на латинский язык и продолжал свои занятия по древней русской истории. Он начал тогда вникать в генеалогию князей, изучал Татищева и Селиев перевод одной из пространных летописей*, принялся за византийцев, сознав их необходимость для русской истории и для лучшего понимания языка летописей, начал изучение других славянских языков.
______________________
* Хранился в академ. библиотеке. Цел ли он и отчего до сих пор с ним не познакомили публику, и даже не оказалось возможным в академическом издании перевода автобиографии Шлецера объяснить, что это за рукопись?
______________________
Наконец, помещение у Разумовских было готово, и Шлецер переехал в него. Дети гетмана вместе с сыном Теплова, рекетмейстера и статс-секретаря у приема прошений Козлова и Олсуфьева, помещались отдельно от родителей, по мысли Тауберта, чтобы устранить влияние матери. Дети жили под надзором гувернера, француза Бурбье, хотя и бывшего лакея, но правильно писавшего по-французски. С ними жили полуученый иезуитский ученик из Вены, математик Румовский и Шлецер. Шлецер, собираясь переезжать, был недоволен и приготовленным ему помещением и неопределенностью своего положения. Но все устроили, и он переехал и принялся учить детей сперва по-немецки, потом и по-латыни. "Однажды, -- говорит Шлецер, -- я осмелился сказать Тауберту, что в учебном плане наших молодых людей забыта география, или даже и того более важная наука, вполне соответствующая назначению наших воспитанников, а именно -- отчизноведение. Под последним я разумел статистику, но не осмелился выговорить этого совершенно незнакомого слова, которого не произносил еще язык ни одного русского". Тауберт согласился. "Мои первые уроки, -- продолжает Шлецер, -- были: Как велика Россия в сравнении с Германией и Голландией? -- За несколько дней перед тем математик сообщил понятие о квадратных милях; так согласно мы работали! -- Что такое юстиц-коллегия? Что покупает и что продает русский? Откуда получает он золото и серебро?" Тауберт с удивлением слушал эти уроки и дополнял их за обедом своими рассказами. Скоро он, пользуясь своими связями и знакомствами, начал доставлять Шлецеру официальные материалы для статистики. Когда гувернер оказался неспособным преподавать историю, преподавание ее перешло также к Шлецеру. "Здравый смысл, -- говорит Шлецер, -- привел меня к первой попытке превратить универсальную историю -- Universal Historie -- во всемирную историю -- Weltgeschichte. Сообразно с своим идеалом, который впоследствии я старался осуществить в Геттингене, с 1770 г. до 1792 г., я выбросил множество фактов относительно ненужных, которыми всеобщая история была переполнена, а вместо них поместил много других. Даже о целых народах, которые прежде едва упоминались, должно было сказать, в особенности русскому ученику. Не важнее ли для него, напр., всемирные завоеватели, калмыки и монголы, чем ассирийцы и лонгобарды? Древняя история в своих главных событиях давно была мне известна; я вырос на филологии, но в выборе и сочетании фактов -- что зависит от исторического вкуса -- моими путеводителями и образцами была не римская и английская всемирная история, но Gogut* и Вольтер, а впоследствии Робертсон".
______________________
* Gogut -- французский ученый -- родился в 1716, умер в 1752 г., -- автор книги: De l'origine des lois, des arts et des sciences.
______________________
Деятельностью учителя не ограничивался Шлецер в своем институте. Сближение с Таубертом дало ему возможность высказывать свои ученые планы и искать им применения. Так, он передавал Тауберту свои взгляды на необходимость государственной статистики. Результатом этих разговоров -- конечно, переданных Таубертом высшим лицам -- был указ о доставлении приходских списков о населении по форме, составленной Шлецером. Изучение этих таблиц было возложено на академию; но мысль об образовании особой статистической конторы, по шведскому образцу, была не исполнена. Узнав о том, что составленная им образцовая форма уже введена, Шлецер был неприятно поражен: он думал удовлетворить личному любопытству Тауберта и набросал свои мысли наскоро, не предполагая возможности их практического применения. Свои выводы, на основании этих материалов, Шлецер напечатал в Геттингене в 1763 году, в книжке о народонаселении России. Впоследствии списки эти обрабатывались разными академиками, а результаты трудов их помещались в академических изданиях. Из разговоров с Таубертом выросло другое предприятие Шлецера: знаменитая, наделавшая столько хлопот ему русская грамматика, в которой он пробовал -- не всегда, впрочем, удачно -- прилагать свои общие филологические сведения к русскому языку. Ломоносов, как известно, заподозрил его в намеренном искажении, тогда как много-много что можно было, -- это обвинить его в ученом самомнении. Грамматика Шлецера имеет много замечательных сторон: вносит историю языка, сравнительный метод в том виде, в каком он тогда существовал, представляет попытку сравнения не только корней, но и флексий. Грамматика осталась недопечатанною и только недавно в русском переводе* стала общедоступною. Оценка ее принадлежит филологам, которые, вероятно, найдут в ней несомненные достоинства.