Зимою этого года Ешевский прочел в Казани три лекции о колонизации северо-востока России, которые по смерти его были напечатаны в "Вестнике Европы" 1866 года. Эти лекции были чрезвычайно живым сводом всего, что до того говорилось об этом предмете; собранное в одно целое явилось более ярким, чем рассеянное в разных местах; оттого эти лекции так понравились, когда явились в печати. Интерес к этнографии, возбужденный в Ешевском еще в Одессе, не ограничился этими лекциями. Его стараниями образовался в Казани при университете этнографический музей из предметов, преимущественно имеющих какое-либо отношение к краю; Ешевский завел в разных местах корреспондентов, от которых доставал как этнографические предметы, так и древности. Таким образом и у него собралась небольшая, но хорошенькая коллекция болгарских и пермских древностей. Последние и были описаны в "Пермском Сборнике". Лекции Ешевского и его разговоры возбудили во многих интерес к занятиям: так, в то время посещал его А.П. Щапов, тогда еще студент Академии; Ешевский указывал ему на этнографические вопросы и, как на источник для изучения колонизации, на жития святых, хранящиеся в Соловецкой библиотеке. Несколько выписок из этих житий было сделано самим Ешевским для С.М. Соловьева. К сожалению, Ешевский оставался слишком недолго в Казани и не мог поддержать и дать правильного направления ни своему музею, который после него, говорят, заглох, ни тем молодым людям, для которых его руководство было бы полезно. Вместе с собранием древностей Ешевский вывез из Казани несколько масонских книг и рукописей, положивших основание его масонской коллекции.

Весною 1857 года Ешевский женился на Ю.П. Вагнер, дочери казанского профессора, известного геолога. Кроткий свет семейной жизни осветил и согрел его последние труженические и страдальческие годы.

Осенью 1857 года Ешевский переселился в Москву. Несбывшаяся надежда не только на переход в Московский университет, но даже на перемещение в Казани с кафедры русской истории на кафедру всеобщей, заставила его искать другой службы. Александровский сиротский корпус предложил ему уроки; Ешевский принял их и приехал в Москву учителем корпуса. По приезде, однако, он не скоро мог приняться за дело; болезнь ожидала его в Москве, и доктора несколько месяцев не выпускали его из комнаты. Деятельность его в корпусе, как и везде, оставила добрые следы. Ему поручен был третий специальный класс, в котором кадеты под руководством учителя занимались письменными упражнениями; вместе с тем он читал специальный курс о французской революции, над которым много работал. Ешевский заставлял кадет сильно работать, задавая темы для сочинений такие, для которых материалы нужно было находить, например, в "Полном Собрании Законов". Кадеты ходили к нему за справками, за книгами, за советами, и сближались с ним. В его путевых заметках первого путешествия за границу он рассказывает, как тронули его бывшие кадеты, встретившие его в Варшаве с необыкновенною любовью. Только в начале 1858 года министерство исполнило давнее желание Московского университета; Ешевский был утвержден профессором по всеобщей истории. Грустно пришлось Ешевскому начинать свой курс: Кудрявцев, истомленный болезнью и скорбью по смерти любимой жены, угас; первая лекция Ешевского была посвящена памяти его учителя, друга и предшественника по кафедре. Трагична судьба этой кафедры в Московском университете: так быстро на ней сменяются люди более или менее замечательные и все равно любимые студентами!

Заняв кафедру всеобщей истории, Ешевский приступил к исполнению своей старой задушевной мысли: вести преподавание истории специальными последовательными курсами. По его плану, в продолжение 15 лет он должен был довести этот курс, начинавшийся временем падения Римской империи, до конца; тогда он думал снова возвратиться к началу и таким образом переработанные два раза курсы намерен был печатать. Начал он с этнографического обозрения римского мира (этот курс назван в издании "Сочинений": "Центр римского мира и его провинции"). Мысль этого курса чрезвычайно умна: он хотел рассмотреть в последовательном порядке все народы Запада и Востока, подчинившиеся Риму, с тем, чтобы определить, что каждый из них дал Риму и что получил от него. В ярких и живых характеристиках передает он слушателям все, что сделано наукой для объяснения судеб каждого из этих народов. Дальнейшее развитие каждого из этих народов в средневековой истории обуславливается до известной степени его отношением к Риму. Потому нельзя было удачнее начать курса истории средних веков, как подобным введением, мысль о котором, может быть, родилась под влиянием известного сочинения Амедея Тьерри: "Histoire de la Gaule sous la domination des Romains", где изображается влияние на Рим разных подчиненных ему народов, представители которых так часто облекались в императорскую порфиру. Но Ешевский поставил задачу свою шире: его внимание устремлено преимущественно не на Рим, а на провинции. В этом курсе он остался верен тому же направлению, которое выразилось еще в "Сидонии": в падающем Риме он приветствует зарю нового мира; с той же точки зрения рассмотрев состав римского мира, он характеризует его связующее начало, власть цезарей; весь курс проникнут сознанием связи римского мира с новоевропейским, которая высказана в заключительных словах профессора: "В истории средних веков не раз приходится обращаться к временам древней империи, чтобы понять смысл явлений, совершавшихся в новой Европе". Читая эти яркие и живые характеристики, можно подумать, что они достались очень дешево; но я сам был свидетелем неустанной работы, которой они стоили; приготовление к каждой лекции брало у Ешевского несколько дней; в дело шли и историки, и путешествия археологов. Многие книги доставались в Москве с большим трудом; но все, что можно было достать, до последней журнальной статьи, было добываемо. Влияние западных историков чувствуется на этом курсе; но иначе и быть не могло: мир грекославянский, к сожалению, оставался тогда чуждым не для одного Ешевского.

Предметом курса следующего года было обозрение внутренней, преимущественно умственной, жизни Римской империи (этот курс назван в издании "Очерками язычества и христианства"). Этому курсу Ешевский весьма кстати предпослал введение, в котором разбирал вопрос об отношении к государству*; может быть, нигде правильная постановка этого вопроса не имеет такого значения, как в приложении к Риму, где государство стремилось поглотить общество и где христианство представило оплот против этих стремлений. Вопрос этот побудил Ешевского обратиться к юридической литературе, и большая часть лета 1858 года ушла на это занятие. К чему бы он ни обращался, он всегда любил получить более или менее полные сведения. Самый предмет курса вызвал к пересмотру всех религиозных верований, как римских, так и принятых Римом от других народов, всех систем философских, господствовавших в Риме, с одной стороны, учений отцов церкви -- с другой. Резкая противоположность этих двух миров, существовавших рядом в Римской империи, весьма счастливо выставлена в курсе Ешевского. Курс этот тесно связывался с предыдущим; представив картину римского мира, определив пределы влияния Рима границами того, что впоследствии назвалось западной Европой, профессор переносит своих слушателей в самый центр умственной жизни этого мира и показывает, как неизбежно начала этой жизни должны были уступить перед новыми началами христианства. Строгая критика может указать на, что незнакомство с подлинниками многих замечательных произведений древности (по-гречески Ешевский не читал) могло тут и там иметь влияние на самое изложение. Тут есть своя доля правды; но не следует забывать и того, что профессор не может всюду быть самостоятельным, что ясное и живое изложение чужих результатов нередко составляет важную заслугу. Прибавим, однако, что если греческую литературу Ешевский знал по переводам, то латинская была ему вполне известна. То же надо сказать и об исторической литературе самого предмета: все, что касалось его, было тщательно прочитано и изучено. Я помню, с каким нетерпением добивался он книги Деллингера "Heydenthum und Judenthum" и в какое негодование приходил, заметив при чтении, что книга, в сущности, -- поспешная компиляция.

______________________

* Это введение не издано, ибо сохранилось в виде конспекта.

Рядом с этим курсом Ешевский читал другой. Для студентов 1 и 2-го курса он обязан был читать древнюю историю. Новую читал тогда г. Вызинский, лекции которого о феодализме, как введение в новую историю, напечатаны в "Русском Вестнике". Ешевский считал несправедливым обременить молодого преподавателя двумя курсами и потому взял древнюю историю на себя. Курс этот доводил Ешевский до персидских войн; главное внимание профессора, сколько могу судить по краткому изложению, составленному по моей просьбе одним из тогдашних его слушателей, И.П.Хр., обращено было на быт и религию народов Востока: он долго останавливался на памятниках искусства, описывая их по рассказам путешественников и указывая на труды, сделанные для их объяснения. И.П.Хр. чрезвычайно хорошо характеризует этот курс, а вместе с тем и все преподавание Ешевского: "Ешевский, -- говорит он, -- был один из тех людей, которые не могут относиться к своему делу бессердечно и исполнять его рутинно. Каждая его лекция была согрета сочувствием к предмету, и это не было мелочное сочувствие к блеску собственной мысли. Он был не фразер и не подстрекал хаоса мыслей, как иные из его современников. Идея проходила чрез его лекцию, и он ею не хвастался. Приемы его были чисто объективные, что, конечно, способствовало тому благотворному влиянию, какое имели его лекции на слушателей". "Впечатление, -- говорит тот же свидетель, -- произведенное рассказом о кастах и чудовищном рабстве древнего Египта, было сильно; но Степан Васильевич не останавливался на этом долго и не пускался по этому поводу в рассуждения; не делал политических намеков, как в подобных случаях было в моде поступать". "Никогда не угощал он слушателей обломками своих академических работ и не приносил массы отрывочных сведений вместо подготовленной и обдуманной лекции. Наглядно объясняя немые памятники и приводя письменные, Степан Васильевич приводил слушателей через ряд гипотез к положительному факту и тем приучал к ученым приемам и знакомил с историческою критикой". Отношение к студентам передаю тоже словами И.П.Хр.: "Мы читали по совету С.В. удивительную книгу Макса Дункера. Это чтение казалось нам продолжением лекций: частью пополняло их, частью лекции наоборот пополняли чтение. Ст. Вас. принимал нас и у себя; он очень просто и любезно обходился с нами, но не заискивал в нас и не любил пускаться с нами в болтовню. Мы знали, зачем шли к нему, а он заготавливал к нашему приходу книги и атласы, показывал рисунки памятников древности и объяснял наши недоразумения".

Прибавлю любопытную черту, сообщаемую в записке, составленной для меня другим его учеником, А.С. Трачевским: "С.В. был одним из льготных профессоров для тех студентов, которые желают получить степень кандидата. Для молодого человека, могущего запомнить основное содержание лекций, а главное, понять и сознательно высказать это содержание, пятерка была обеспечена, и она всегда входила, как совершившийся факт, в наивно-корыстные расчеты будущих кандидатов. Но зато упомянутое главное условие нужно было всегда соблюсти при ответе С.В-чу; только тогда он внимательно и спокойно выслушивал студента и, не задерживая его долго, смело ставил высшую отметку. В семье, конечно, не без урода: бывало не без греха, т.е. не без отсутствия главного условия в ответе. В таком случае С.В. принимал оживленный и веселый вид и начинал энергически задавать несчастному вопросы поразительной простоты, от которых был менее, чем один шаг, до первых страниц руководств Смарагдова и Ободовского. Помнится, например, что одному из таких студентов, не могшему не только прямо, но и криво понять историческое явление, вроде Аполлония Тианского, профессор задал вопрос касательно географического положения Аравии и был утешен не менее поразительным по своей простоте ответом. Даже и в подобных критических обстоятельствах С.В. не терял присутствия духа и веселого настроения: он только сознавался, шутливо расставляя руки, что находится в затруднительном положении, в необходимости поставить, по большей мере, двойку. Только впоследствии, под влиянием, с одной стороны, сознания необходимости поднять уровень нашего образования, а с другой стороны, и болезни, стал он строже и требовательнее".

Обязанности профессора не ограничивались для Ешевского одним чтением лекций и учеными занятиями; дела советские также тревожили его. Ешевский, по своему характеру, принадлежал к числу людей, которые охотно жертвуют собственным покоем тому, что считают своим долгом; на исполнение долга он всегда смотрел серьезно и не останавливался в этом случае ни перед какими соображениями: университет и его процветание были его постоянной заботой. Больной и нервный, он, может быть, вносил иногда чересчур много страстности в свои прения; но тем не менее, выходя из благородного источника, увлечения его легко находили себе оправдание в глазах непредубежденных людей, и если в свое время и производили несколько тяжелое впечатление, то после всегда могли быть объяснены честными побуждениями. Вглядываясь пристальнее в состав коллегиальных учреждений (может быть, и не у нас одних), нельзя не ценить людей с характером Ешевского, которые мешают этим учреждениям заснуть. В ту пору, о которой я теперь говорю, Ешевский был занят в особенности вопросом о свободе диспутов; частный случай, подавший повод к полемике в газетах, был для него только поводом: он смотрел на дело гораздо шире и добивался не того, чтобы оскорбить то или другое лицо, а того, чтобы оградить одно из важнейших учреждений университета, ставящее его под постоянный контроль общественного мнения. Результатом полемики Ешевского было то, что на следующем диспуте уже были сохранены все формы. Другой, еще более важный вопрос занимал в ту пору Ешевского и оставался постоянно для него предметом заботливости. Это вопрос о степени подготовки студентов. Еще в бытность в Казани он заметил неудовлетворительность состояния гимназий; в университете ему не раз приходилось сталкиваться с примерами замечательного невежества, естественным последствием того упадка гимназий, в который привела их реформа 1849 года, разрушившая создание графа Уварова. В своей статье о книге Шульгина в "Атенее" он рассказывает о студенте, говорившем на экзамене о богине Культе: слышав это слово "культ" на лекциях, студент принял его за название особого божества. По поводу возбужденного тогда Ешевским вопроса о лучшем устройстве гимназий, поднялись голоса, обвинявшие университет, выпускающий дурных учителей. При всей видимой справедливости этого обвинения, нельзя не согласиться, однако, с тем, что и при тогдашнем состоянии университетов гимназии все-таки могли бы быть лучше: были же они относительно хороши при графе Уварове. Педагогическому вопросу Ешевский отвел, как мы увидим ниже, много места в плане своей заграничной поездки.