Осенью 1855 года Ешевский был выбран в Казанский университет на кафедру русской истории, где ему пришлось заменить своего бывшего наставника Иванова. Еще не успел Ешевский уехать в Казань, как умер Грановский. Факультет тогда же выбрал Ешевского, и он поехал с полной надеждой пробыть в Казани не более полугода, то есть дочитать до конца 1855-56 академического года. "Первый и, дай Бог, последний курс русской истории, -- писал он ко мне в декабре 1855 года, -- в казанском университете мне хотелось бы прочитать как можно получше, так, что если, как пишет П.Н. (Кудрявцев), меня и разведут с русской историей, чтобы расстаться с нею по-дружески. Имея же в виду переход в Москву, мне можно читать, не столько стесняясь разными условиями". Но переход этот затянулся: с одной стороны, Казанский университет не хотел выпускать от себя даровитого деятеля, в чем соглашался с ним и тогдашний министр народного просвещения, исходя из той точки зрения, что даровитые профессора нужны повсюду; с другой стороны, нашлись люди, которые внушили ему мысль о возможности найти другого преподавателя для Москвы. Попытка эта не удалась, и покойный Авраам Сергеевич Норов со своим постоянным благодушием отказался от нее, когда узнал ее невозможность, а Ешевского все-таки определили не ранее того, как он вышел в отставку и приехал служить в Александровский сиротский корпус.
В Казани Ешевский пробыл полтора года, до октября 1857 года. Впечатление, произведенное лекциями Ешевского на студентов, передадим словами брошюры А.С. Гациского: "В начале января 1856 г. вошел в Ивановскую аудиторию, скамейки которой ломались от громадного числа студентов, собравшихся из любопытства послушать нового профессора, молодой, худой, невысокого роста человек и, сказавши слушателям, стоя на ступеньках кафедры, маленькое приветствие, вслед за тем вошел на кафедру и начал первую свою лекцию. То был Степан Васильевич Ешевский.
"По окончании лекции все мы были как будто ошеломлены. Мы не могли дать себе строгого отчета, что это такое: чересчур ли хорошо или уже никуда не годно?
"Перед нами лилась увлекательная в высшей степени и вместе с тем простая, без всяких риторических прикрас и цветов красноречия, живая и умная речь. Нас поражал этот прямой, ничем неподкупленный взгляд на вещи, как они есть.
"Интерес, возбужденный лекциями С.В. Ешевского, был громаден. Аудитории других профессоров стали пустеть; даже студенты медицинского факультета, никогда не появлявшиеся в так называемых общих аудиториях, стали тут своими людьми. Да и как можно было не предпочесть чтение С.В. Ешевского чтению какого-нибудь другого профессора, когда мы от него почти впервые слышали голос истины! Уже нескольких слов первой его лекции, начинавшейся так: "История XVIII стол, в России, история славная, но вместе с тем и печальная, потому что деятели этой эпохи оставались без твердой почвы под собою; они чувствовали свой разрыв с прошедшим и отсутствие исторических преданий; они не имели ясных, сознательных целей для своей деятельности; но XVIII век не бесполезно прошел для нас, и мы напрасно легкомысленно оставляем в забвении труды предшественников наших", уже несколько этих слов было достаточно, чтобы заставить нас полюбить историю, так как в ней мы начали видеть не одни научные панегирики и вечно розовый цвет, а историю".
Такие же восторженные отзывы о казанских лекциях Ешевского удалось мне слышать и от других студентов того времени. Вообще, несмотря на то, что в Казани Ешевский был так недолго, он оставил по себе самую хорошую память, что понятно уже потому, что многое слышалось в первый раз с кафедры и что студенты тем юношеским инстинктом, который редко и ненадолго обманывается громкими фразами, поняли, как много любви к науке и добросовестности в своих занятиях приносил к ним молодой профессор. Эти качества были тем дороже, что между старыми профессорами многие, даже богато одаренные, от разных причин, между которыми не последнее место занимает умственная атмосфера недавнего прошлого, поддались рутине и читали лекции только в исполнении обязанности по старым тетрадкам.
Курс, который читал Ешевский в 1856 году, был продолжением курса, начатого Ивановым. Иванов довел до воцарения Елизаветы Петровны, Ешевский излагал ее царствование. Этот курс (см. "Очерк царствования Елизаветы Петровны во II части сочинения) до выхода соответствующих томов "Истории России" мог считаться лучшим обзором этой эпохи. В письме ко мне, рассказывая, что русские книги он нашел все в Казани, и между прочим, и журналы старых годов, в которых рассеяно много статей касательно XVIII века, Ешевский жаловался, что из иностранных он мог достать только "Историю XVIII века" Шлоссера. Кажется, позднее он имел под руками "Geschichte des russischen Staates" Германа. Но главным источником для него служило "Полное Собрание Законов", которым обыкновенно так мало пользуются наши историки и которое, однако, должно быть положено в основу изучения: только там можно найти сведения, касающиеся внутреннего быта. В своем изложении Ешевский дал сравнительно меньшее место фактам внешним, придворной и военной истории, а преимущественно обратил внимание на колонизацию, ландмилиционные полки, Малороссию, просвещение. Это обстоятельство и придало курсу особую важность, хотя Ешевский был лишен возможности внести в свое преподавание сведения архивные, что тогда и было почти совершенно недоступно. Надо прибавить, что, уезжая из Москвы, он еще не знал, о чем ему придется читать. Срочность работы помешала ему дать своему изложению окончательную литературную обработку, тем не менее некоторые места имеют даже несомненные литературные достоинства. Такова вступительная лекция, где, характеризуя вообще XVIII век. как время переходное, он останавливается с особенной любовью на лице Потемкина и чрезвычайно удачно указывает на него, как на тип чисто русского человека со всеми его достоинствами и недостатками. Строгая историческая критика может указать кое на что, что следовало бы поправить: так, в делах малороссийских, быть может, не слишком ли много веры дано фразистой "Истории Руссов" Кониского. Впрочем, не следует забывать, что курс обнимает собою эпоху, далеко не разработанную и до сих пор, а тогда едва только открывалась возможность говорить о ней не так, как говорилось в учебниках. Важным достоинством курса было, по моему мнению, то, что Ешевский сумел удержаться от слишком резкого осуждения прошлого, которое было у многих тогда естественной реакцией против недавних панегириков.
В следующем 1856-57 академическом году Ешевский читал обозрение исторической литературы от хроники Сафоновича до истории Соловьева*; при изложении он принял хорошую методу характеризовать воззрение автора большей частью его собственными словами. В период до Карамзина Ешевский дает довольно полную библиографию; но после Карамзина останавливается только на более крупных явлениях (сколько могу судить по неполному списку его лекций, находившемуся у меня в руках); в особенности много времени посвящено изложению трудов С.М. Соловьева и К.Д. Кавелина, к которым профессор относился с видимым сочувствием; трудов по мифологии он коснулся только мимоходом по поводу книги Соловьева. Специальные исследования в этот период оставлены в сторону. Курсу предшествует любопытное введение, в котором высказывается мысль о несходстве русской истории с историей Западной Европы и о всемирно-историческом значении русской истории, которое Ешевский видел в борьбе с Азией и в колонизации Востока. Ясно, что по своему приготовительному образованию, по кругу, в котором он постоянно жил, и по своим специальным занятиям Ешевский не мог разделять мнений славянофилов и не видел другого значения греко-славянского мира; в этом отношении он до конца остался последователем западных ученых.
______________________
* Курс этот, сохранившийся только в черновых заметках слушателей, не напечатан.