** Штрафа положено взыскивать с каждого аймака по 500 лошадей.
*** Из письма Татищева к кабинет-министрам, С . М Соловьев XX, 339.
**** П. С. 3., X. No7514.
______________________
Для окончательного усмирения края Татищев признавал нужными не одни только военные действия и меры устрашения. Ему казалось, что цель более достигается благоразумным устройством края, и потому он предложил несколько мер: возложить доставление ясака не на ясачников и целовальников, а на башкирских старшин, очевидно, имея в виду избежать взяток; на это кабинет дал согласие. Предложенное им отделение земель башкирских от чувашских и мещеряцких отложено было, как "дело весьма деликатное"; оставлено было только за мещеряками безоброчное владение теми землями, которые они уже занимали; мещеряков считали нужным поощрять потому, что, теснимые башкирами, они оставались верными; вопрос о землях и водах, нанятых русскими у башкиров, решен был так, чтобы верным башкирам русские платили оброк, а бунтовщикам не платили. Татищев хотел было не казнить захваченных им коноводов, но получил приказание казнить; зато было ему дозволено отсрочить башкирам взнос штрафов и ясака*. Представилось и новое затруднение для усмирения края: мятежники обратились к Абул-Хаиру и признали его своим ханом. Абул-Хаир пленился этим и, чтобы крепче связать себя с башкирами, женился на башкирке. Собрав толпу башкир, хан явился с ними в Оренбург и начал творить суд и расправу. На представление коменданта, чтобы он не судил, отвечал: "Город мой и для меня построен, а кто не послушает, тому голову отрублю". Татищев предполагал кончить дело дипломатией; жаловался на неприсылку денег и амуниции, жаловался на свою болезнь, но получил приказание спешить в Оренбург и выговор за упущение. Когда он приехал, ему удалось уговорить Абул-Хаира и заставить его снова присягнуть. В донесении своем в кабинет Татищев писал: "Хан, по-видимому, великое усердие и покорность имеет, ибо его в том польза, но очень непостоянен, его же мало слушают". Татищев, узнав более влиятельных людей, спешил их одарить. Жадность киргизов поражала его. В конце 1738 года Татищев просил позволения приехать в Петербург с донесениями; ему позволили. Кабинет подтвердил его представление об Екатеринбурге; но в то же время Татищев был заменен князем Урусовым.
______________________
* Там же. No7542.
______________________
VII
В январе 1739 года Татищев поехал в Петербург; за ним отправился Тевкелев. По приезде Татищева в Петербург со всех сторон посыпались на него жалобы. Уже в марте Головкин писал Бирону, что, рассмотрев поданные на Татищева доносы, "из оного дела усмотрел два вида: 1) о непорядках, нападках и взятках Василия Татищева; 2) что он, Василий Татищев, еще не поставил на мере, где Оренбургу быть пристойно". По первому вопросу граф М. Головкин считал нужным, отрешив Татищева, назначить особую комиссию для исследования поданных на него жалоб. Комиссия была наряжена и продолжала свои занятия до 19 сентября 1740 года, когда постановлено было лишить Татищева чинов; но, по случаю неразрешения дел, связанных с главным, приговор не получил хода; еще во время производства дела Татищев был, по свидетельству современника, заключен в Петропавловскую крепость*. Татищева обвиняли во взятках, в утаивании части жалованья, назначенного хану и старшинам киргизским, в построении себе дома в Самаре и т.п. Нет никакого сомнения в том, что в этих обвинениях есть значительная доля правды; но несомненно также то, что если бы Татищев был более угоден Бирону, если бы не казались подозрительными его сношения с друзьями Волынского (от Хрущева он получил несколько исторических источников), если бы в нем не видели чисто русского человека, если бы, наконец, у него не было уже указанного нами столкновения с Головкиным, -- то участь его была бы гораздо лучше. В этот тяжелый для себя год Татищев написал свое наставление сыну -- известную "Духовную", -- которое мы рассмотрим вместе с другими сочинениями Татищева, ибо в ней находим изложение его понятий о гражданской и общественной жизни, драгоценные для объяснения и его времени, и его сочинений. Здесь же заметим, что побуждением на составление "Духовной" Татищев выставляет свою дряхлость, причину которой ищет не в летах своих -- ему было 54 года тогда, -- а в других обстоятельствах: "в болезнях, скорбях, печалях и гонении неповинном, и от злодеев сильных исчезе плоть моя, и вся крепость моя изсше, яко скудель", говорит он. Но скоро оказалось, что Татищев еще рано начал жаловаться на дряхлость; обстоятельства призвали его к новой деятельности. Бирон пал; новому правительству представился с самого начала очень затруднительный вопрос: смуты и беспорядки между калмыками, кочевавшими у Волги, грозили безопасности восточной окраины и делали невозможным движение по Волге. Потребовался человек умный, энергичный, знакомый с положением края; вспомнили, что еще в 1737 году поручено было Татищеву поселить в русских пределах крещенную калмыцкую княгиню Тайшину, для которой Татищев выстроил город, названный Ставрополем. В этом городе Татищев выстроил для них церковь, хлопотал об их поселении, хлопотал о пожаловании княгине деревень, представляя при этом в Петербург: "Полезнее деревнями нежели деньгами их содержать, ибо через то они скорее к домоседству привыкнут и работам мало-помалу обучаться могут". Таким образом, выбор Татищева представлял ту выгоду, что он уже ознакомился с народом, с которым ему приходилось начать дело, и к тому же в своих отношениях с другими кочевыми народами присмотрелся к их взглядам и составил себе понятие о том, как надо с ними действовать. Сделав справку с делом о Татищеве, оставили без исполнения приговор и, не взыскав с него даже штрафа, положенного в вознаграждение за нанесенный им ущерб казенным и частным интересам, решили в 1741 году послать Татищева. Татищев, в письме к Черкасову, объясняет так свое помилование и назначение: "Хотя я не одну челобитную подавал, прося о скором и справедливом оного (своего дела) решении, но видя, что то не успевает по совету Остермана через его креатуру, подал повинную, прося в винах прощения, ибо я, видя себя в крайнем разорении, принужден то учинить". Затем, когда его отправили, то выдали только половину жалованья и комиссия подтвердила строжайше смотреть за ним**. Меч Дамокла оставался висеть над головою Татищева, и вопрос о судимости его, как увидим ниже, снова был поднят, когда оказалась в том нужда. 31 июля 1741 года последовало назначение Татищева, а в Царицын прибыл он только около середины октября. Все это время прошло в ознакомлении с перепискою, касающейся края, в приготовлениях к отъезду и, главное, в составлении инструкций. Татищев требовал разъяснения на все вопросы, представлявшиеся уже в прежних его комиссиях. Так, он требовал, чтобы члены совета принимали на себя ответственность в общих решениях, а не слагали бы всю ответственность на него одного; это было предписано; спрашивал, будет ли он сам начальствовать войсками или сноситься с военными начальниками; приказано начальствовать самому, причем караул при нем должен быть как при генерал-лейтенанте; ему дозволено было при угощении знатных калмыков брать музыку из полков, напитки из кабаков, и припасы покупать на казенные деньги; дозволено было также лекарства в случае нужды брать из астраханской аптеки; а для внушения к себе уважения взять из Саратова берлин (карету), который остался от персидских послов. Так со всех сторон старался оградить себя Татищев: от столкновений с подчиненными, от столкновений с военными начальниками и от возможных обвинений в присвоении казенных вещей.