-- Вы не можете за меня работать.
-- Нѣтъ, могу. Я отлично шью. Но, Лотти, не могу ли я что-нибудь для васъ сдѣлать? есть ли у васъ родные и друзья?
-- Нѣтъ, никого нѣтъ. Папенька и маменька мои были изъ провинціи, и я не знаю, изъ какой мѣстности.
-- И вы всегда были такъ бѣдны?
-- Нѣтъ... это все папенька виноватъ. Онъ обанкротился. У него, знаете ли, была лавка на Госвелъ-Родѣ. Небольшая, но такая хорошенькая лавка; а сзади пріемная, и четыре спальни наверху. Въ тѣ дни мы ходили въ школу, не въ народную, знаете, а въ пансіонъ для благородныхъ дѣвицъ. А по воскресеньямъ ходили въ церковь, гдѣ у насъ была своя скамья. А затѣмъ онъ разорился и обанкрутился.
-- Отчего онъ разорился?
-- Не знаю. Покупателей не стало... а потомъ мы совсѣмъ обѣднѣли, все продали; торговцу обанкрутившемуся плохо приходится; всѣ другіе торговцы его презираютъ, потому что думаютъ, что онъ пьяница или мотъ. А потому папенька никакъ не могъ найти себѣ работу. А маменька заболѣла отъ нищеты и съ ума сошла. Приходъ взялъ ее на свое попеченіе, а тамъ она умерла.
-- А что сталось съ вашимъ отцомъ?
-- О! не осуждайте его, бѣднаго! Это все съ горя. Онъ сталъ пить, простудился, слегъ въ больницу и умеръ.
-- И вы остались одна? вы... были у васъ братья и сестры?