-- Хорошо... если я встрѣчу затрудненія, то сдѣлаюсь журналистомъ. Это ступенью ниже, но все-таки литература.
-- Если ты хочешь быть журналистомъ, настаивала дѣвушка, зачѣмъ тебѣ ѣхать въ Нью-Йоркъ? Почему не начать здѣсь, на мѣстѣ? Или напримѣръ въ Салемѣ, откуда твой отецъ родомъ и гдѣ у тебя есть родственники. Почему не начать въ Салемѣ, который не погрязъ въ такомъ нечестіи, какъ Нью-Йоркъ.
-- Нѣтъ, я долженъ ѣхать въ Нью-Йоркъ. Въ Салемѣ я былъ бы схороненъ на вѣки. Только въ Нью-Йоркѣ человѣкъ можетъ говорить такъ, чтобы его услышали на всемъ американскомъ континентѣ, да и по ту сторону океана. Я хочу всемірной славы!
Тутъ онъ прелестно покраснѣлъ, запутался въ словахъ и умолкъ на минуту, потому что ему стыдно было даже говорить о своемъ честолюбіи.
-- Я хочу всемірной славы, повторилъ онъ, успокоиваясь. Только такая слава удовлетворитъ меня. Я хочу, чтобы голосъ мой былъ слышенъ во всѣхъ концахъ вселенной. Никто этого не знаетъ, кромѣ тебя. Каждый посмѣялся бы надо мной, еслибы узналъ.
-- Я никогда не буду смѣяться надъ тобой, Цефъ.
Дѣвушка была моложе его, но юноша довѣрялъ ей, спрашивалъ совѣта и слушался ее.
-- Ну, хорошо... значитъ ты знаешь, что я думаю. Какъ могутъ люди жить въ такомъ мѣстѣ, какъ здѣшнее? Оно мало, пошло и некрасиво, а люди въ немъ невѣжественны, самонадѣянны и глупы. Въ книгахъ мы читаемъ,-- то есть ты, да я, а кромѣ насъ никто другой -- про искусство и общество и всѣ великолѣпныя вещи, которыя происходятъ въ мірѣ, но здѣсь ничего этого не видимъ -- мы не принадлежимъ къ настоящему свѣту, къ свѣту цивилизованному, который создавался такъ медленно и долго.
-- Но мы читаемъ про него. Развѣ этого тебѣ не довольно? Конечно, мы не можемъ уѣхать и жить въ Лондонѣ, если это то, что тебѣ хочется. Но намъ такъ же хорошо живется, какъ и другимъ американскимъ гражданамъ. Мы создаемъ свою собственную культуру, и каждый согласится, что она глубже и реальнѣе нежели аристократическія культуры Европы.
-- Мы читаемъ про великихъ людей, но никогда ихъ не видимъ. Здѣсь все одни маленькіе люди. Вчера я былъ на кладбищѣ и глядѣлъ на могилы. Сколько сотенъ людей схоронено на немъ. И однако нѣтъ ни одного.... ни одного, который бы былъ извѣстенъ за предѣлами своего околодка, или бы остался въ памяти людей, когда умрутъ его дѣти. Какъ могутъ они быть довольны такой долей?