Днемъ они носили простое платье и были подобны остальному народу. Но вечеромъ они возсоздавали давно прошедшіе моды и обычаи, припоминая одну подробность за другою -- до тѣхъ поръ пока вся прежняя жизнь въ цѣлости не воскресла въ ихъ памяти.
Тогда случилась странная вещь: хотя настоящее давало имъ -- чего они впрочемъ и не отрицали -- спокойное, неизмѣнное житіе, безъ всякихъ бѣдствій и безъ опасенія страшнаго конца, безъ тревогъ, заботъ и неудачъ, безъ честолюбія и борьбы, однако они стали рваться душой къ прошлому и мало по малу возненавидѣли настоящее: они почти не могли сидѣть терпѣливо въ общественной столовой и съ плохо-скрытыми, отвращеніемъ отправлялись на работу. И, однако, окружающій ихъ народъ былъ до такой степени апатиченъ, что ничего этого не замѣчалъ; мы сами были такъ безпечны и не подозрительны, что хотя пѣніе и музыка съ каждымъ вечеромъ становились все громче и громче, но никто изъ насъ ничего не подозрѣвалъ. Пѣніе въ моихъ ушахъ было безсмысленнымъ шумомъ; а то, что дѣвочка эта въ музеѣ пѣла и играла, казалось просто дурачествомъ; но вѣдь дѣти склонны къ дурачеству. Они любятъ всякій шумъ.
Разъ утромъ -- дѣло было нѣсколько недѣль спустя, послѣ того какъ началось это опасное дурачество -- Христи сидѣла одна въ музеѣ. Она держала книгу въ рукахъ и читала ее. Прочитавъ нѣсколько строкъ, она откладывала книгу и размышляла. Потомъ опять принималась читать и тихо про себя смѣялась; а иногда хмурила брови, какъ человѣкъ, который силится понять, но не понимаетъ.
Музей былъ совсѣмъ пустъ; кромѣ ея дѣда, сидѣвшаго въ большихъ креслахъ, обложеннаго подушками и дремавшаго, никого въ немъ не было. Дѣдъ провелъ безпокойную ночь, благодаря своей астмѣ: подъ утро, какъ это часто бываетъ въ этой болѣзни, ему стало легче дышать, и онъ задремалъ. Его длинные бѣлые волосы падали ему на плечи, морщинистыя старыя щеки показывали, что онъ очень, очень преклонныхъ лѣтъ старикъ. И однако ему было не болѣе семидесяти пяти лѣтъ, говоря языкомъ прошлаго. Онъ принадлежалъ въ былое время съ тѣмъ, которые жили чужимъ трудомъ и пожирали чужіе заработки. Теперь, еслибы только не астма, которой даже коллегія не можетъ вылѣчить, онъ былъ бы вполнѣ счастливъ, какъ и всѣ остальные.
Солнечные лучи, согрѣвавшіе его старые члены, падали прямо на его кресло, и онъ казался какимъ-то рѣдкимъ и нелѣпымъ предметомъ въ этой коллекціи, самымъ рѣдкимъ и самымъ курьезнымъ -- единственный старикъ, оставшійся среди насъ.
Я съ своей стороны каждый день съ удовольствіемъ глядѣлъ на старика. Онъ былъ, думается мнѣ, оставленъ въ видѣ поученія для народа. Онъ былъ примѣромъ того, что ожидало въ прошлое время людей въ наилучшемъ случаѣ: прожить до семидесяти лѣтъ и затѣмъ, страдая отъ мучительнѣйшихъ недуговъ, болѣе или менѣе быстро двигаться къ могилѣ.
Видя такое зрѣлище, разсуждалъ я, весь народъ долженъ потирать руки отъ довольства и благодарности. Но нашъ народъ давно пересталъ разсуждать или размышлять. Урокъ поэтому пропадалъ для нихъ даромъ. Мало того: когда дѣвчонка начала свое разрушительное дѣло, тѣ, кого она заманила въ свои сѣти, старались только заставить старика болтать и вытягивали изъ него все, что онъ могъ поразсказать имъ о прошломъ, и такимъ образомъ подзадоривали свои безумный интересъ къ давно прошедшимъ временамъ.
Въ то время какъ Христи читала и размышляла, дверь музея растворилась. Молодой человѣкъ, по имени Джекъ, остановился передъ ней и сталъ глядѣть на нее. Она сбросила съ головы шапку, и ея длинныя, каштановыя кудри разсыпались но плечамъ. По сѣрому платью у нея на груди приколота была красная роза, а талію охватывалъ пунцовый шарфъ. Джекъ (я сообразуюсь съ ихъ дурацкимъ языкомъ, хотя, конечно, его звали Джонъ) молча заперъ дверь.
-- Христи, прошепталъ онъ.
Она вздрогнула и выронила книгу изъ рукъ. Послѣ того подала ему руку, которую онъ поднесъ къ губамъ. (Опять я долженъ просить позволенія передавать въ подробности всѣ ихъ дурачества).