-- О! сказала она, за прожитыя мною нѣсколько недѣль нѣтъ такого наказанія, которое я бы не перенесла съ радостью. Мы провели такое чудное время. Точно греза какая-то! О! жестокіе, пошлые, злые люди! вы знали въ былое время чудную жизнь и разрушили ее! И что вы намъ дали взамѣнъ? Вы всѣхъ ихъ сравняли, когда мы родились неравными. Подите, взгляните на печальныя, тупыя лица всѣхъ. Вы сознательно и намѣренно отняли все. Вы все рѣшительно истребили. Вы ничего намъ не оставили, изъ-за чего стоило бы жить. Я, какъ и Мильдредъ, не согласилась бы жить на такихъ условіяхъ. Я не согласилась бы вернуться къ настоящему. Да, я бы осталась жить только затѣмъ, чтобы попытаться собрать людей -- не барановъ, и убѣдить ихъ взять штурмомъ это зданіе и убить, да, убить!-- дѣвочка приняла при этомъ такой угрожающій видъ, что всякая мысль о помилованіи стала невозможной -- всѣхъ до одного, кто принадлежитъ къ этому проклятому "Дому жизни"!
Вотъ какіе прекрасные результаты дало изученіе музея! Вотъ какія сѣмена раздора взошли между нами съ тѣмъ, чтобы вернуть насъ назадъ къ скверному девятнадцатому вѣку. И мы позволили этой дѣвочкѣ вырости среди насъ!
Но вотъ она кончила свою рѣчь и остановилась, дрожа отъ ярости, съ разгорѣвшимися щеками, сверкающими глазами...
Я пригласилъ судей удалиться въ "Домъ жизни" и тамъ высказать поочередно свое мнѣніе.
Всѣ оказались единодушными на счетъ нѣкоторыхъ пунктовъ: во-первыхъ, что положеніе дѣлъ крайне опасное для авторитета коллегіи и безопасности всѣхъ; во-вторыхъ, что только смерть можетъ служить достойной карой за такое преступленіе; въ третьихъ, что на будущее время музей вмѣстѣ съ библіотекой и картинной галлереей должны быть присоединены къ коллегіи, и такимъ образомъ удалена опасность оживленія памяти къ прошлому въ народѣ.
Но тутъ наше единодушіе было нарушено. Тотъ самый ученый, о которомъ я уже упоминалъ выше и который всегда и во всемъ былъ на сторонѣ архиврача, всталъ и опять началъ увѣрять, что то, что случилось сегодня, можетъ снова повториться; что нѣтъ ничего болѣе неуловимаго и ничего болѣе несокрушимаго, чѣмъ память человѣческая; что время отъ времени мы должны ожидать, что между нами появится вожакъ или пророкъ и выведетъ его изъ состоянія отупѣнія и пробудитъ въ немъ недовольство и желаніе вернуть утраченное. Поэтому онъ убѣждалъ насъ преобразовать нашу администрацію и создать предохранительные клапаны для дѣятельныхъ умовъ. Что касается смерти троихъ преступниковъ, то онъ не станетъ, не можетъ ей противиться. Но онъ предлагаетъ предоставить архиврачу выбрать себѣ и своей подругѣ тотъ родъ смерти, какой онъ признаетъ за наилучшій. Что касается дѣвушки, то всего лучше ее усыпить, а затѣмъ безболѣзненно удушить газомъ, не объявляя предварительно объ этомъ приговорѣ. Такую снисходительность слѣдуетъ ей оказать во вниманіе къ ея молодости и неопытности.
Въ отвѣтъ на это я оказалъ, что касается нашей администраціи, то мы и не подумаемъ ее преобразовывать; что же касается наказанія, то тутъ приходится думать не объ однихъ только преступникахъ, но и о томъ впечатлѣніи, какое произведетъ на всѣхъ казнь; мы должны не только наказать, но и устрашить. А потому я предлагаю суду вернуться къ одному изъ старинныхъ методовъ и къ наиболѣе ужасному и варварскому, хотя сравнительно и менѣе болѣзненному. Я доказывалъ, что простое объявленіе народу, что архиврачъ казненъ за измѣну, не произведетъ достаточно сильнаго впечатлѣнія на общественное мнѣніе, даже если и прибавить къ этому, что двѣ женщины, Мильдредъ и Христи, казнены вмѣстѣ съ нимъ; что нашему народу надо увидѣть самую казнь съ тѣмъ, чтобы ужасъ отъ нея запечатлѣлся въ немъ навѣки. Еслибы дѣло шло только о смерти, то найдется сто способовъ, которыми жизнь можетъ быть безболѣзненно отнята. Но мы хотимъ не одной только смерти, мы хотимъ произвести терроръ, съ цѣлью предупредить дальнѣйшія попытки такого рода.
-- Пусть,-- заключилъ я,-- ихъ отведутъ въ торжественной процессіи на открытое мѣсто передъ общественной столовой -- мы сами будемъ участвовать въ процессіи. Пусть на этомъ мѣстѣ, въ виду всего народа, они будутъ публично обезглавлены привратникомъ дома, Джономъ Лаксомъ.
Сначала поднялись-было большіе протесты противъ такого предложенія, потому что оно показалось варварскимъ и жестокимъ. Но опасность, угрожавшая власти, даже самому существованію коллегіи, заставила умолкнуть оппозицію. Ясно, что, не будь я на стражѣ, тайна была бы уже разоблачена, и коллегія погибла бы. Она обязана была уже изъ благодарности согласиться съ моими предложеніями. И приговоръ былъ постановленъ.
Долженъ сознаться, что обвиненные, призванные выслушать приговоръ суда, выказали твердость. Мужчина поблѣднѣлъ-было, но только на минуту; а женщины взяли другъ друга за руки. Но никто не просилъ о помилованіи.