-- Теперь, сказалъ я, когда вы вздумали-было осуществить это, вы, наконецъ, признали, что для нихъ нѣтъ ничего лучше, какъ безпамятство и свобода отъ заботы, борьбы и мысли,
-- Нѣтъ, нѣтъ, вовсе нѣтъ. Я считаю, что если духъ человѣка не будетъ постоянно возвышаться, то земныя блага должны прискучить и опротивѣть, и такимъ образомъ погибнуть. Да, всѣ вещи, которыя мы нѣкогда считали такими прекрасными: музыка, искусство, литература, философія, любовь, общество -- все это должно выдохнуться и погибнуть, если жизнь будетъ долго длиться, а духъ не будетъ постоянно возвышаться. А этого мы не пытались сдѣлать.
-- Духъ человѣка? я думалъ, что это суевѣріе отвергнуто давнимъ давно. Я никогда не находилъ души въ лабораторіи. А вы?
-- Нѣтъ, и я не находилъ. Но потому, что не тамъ ее слѣдуетъ искать. А теперь уведите меня.
Процессія составилась. Она была подобна ежедневному шествію въ общественную столовую, но только съ нѣкоторыми перемѣнами. Одна изъ нихъ была та, что архиврачъ шелъ теперь посрединѣ, вмѣсто того, чтобы идти въ концѣ; онъ не былъ больше въ своемъ мундирѣ, но въ томъ странномъ и неприличномъ платьѣ, въ которомъ его арестовали. Передъ нимъ шли двѣ женщины. Онѣ держали въ рукахъ книгу, которую Христи принесла изъ библіотеки, и одна изъ нихъ громко читала. Мнѣ кажется, кто то были какія-то молитвы или суевѣрныя заклинанія былаго времени и, въ то время какъ онѣ читали, слезы катились у нихъ по щекамъ; однако онѣ не казались испуганными.
Передъ арестантами шелъ Джонъ Лаксъ, неся страшный топоръ, который онъ вычистилъ до того, что тотъ блестѣлъ, какъ зеркало. На лицѣ его сіяла честная радость человѣка, сердце котораго довольно выполненіемъ кары надъ измѣнниками. Онъ выражалъ эту радость, быть можетъ, несоотвѣтственно торжественности минуты, тѣмъ что осклаблялся и ощупывалъ пальцами остріе топора.
Путь казался долгимъ. Что касается меня, то мнѣ хотѣлось поскорѣе покончить съ этимъ дѣломъ. Меня смущали опасенія или, вѣрнѣе сказать, сомнѣнія въ томъ, что будетъ. Вдоль пути по обѣимъ сторонамъ выстроился народъ въ порядкѣ, молчаливый, покорный, тупой. Я зорко оглядывалъ ихъ лица. Большинство не выражало искры ума. Они ничего не понимали. Тамъ и сямъ бросалось въ глаза лицо съ проблескомъ страха. Но большинство ровно ничего не выражало. Я началъ понимать, что мы сдѣлали ошибку, затѣявъ публичную казнь. Она должна была бы произвести впечатлѣніе, но впечатлѣнія никакого не получилось. До сихъ поръ это одно было ясно.
Что произошло вслѣдъ за тѣмъ, подѣйствовало, однако, на нихъ.
Напротивъ общественной столовой возвышался только-что выстроенный эшафотъ. Онъ былъ шести футъ въ вышину, обнесенъ невысокой балюстрадой и обтянутъ чернымъ сукномъ. Посрединѣ стояла колода.
Условлено было, что палачъ сначала одинъ взойдетъ на эшафотъ, гдѣ и будетъ ждать преступниковъ. Коллегія ученыхъ долженствовала засѣдать полукругомъ на мѣстахъ, приготовленныхъ для нихъ; рядомъ выстроились педеля, а на противоположномъ концѣ эшафота -- ассистенты. Первою должна была быть казнена дѣвочка Христи. Второю -- женщина Мильдредъ. Послѣднимъ, величайшій преступникъ изъ троихъ -- самъ архиврачъ.