Холуй {Обращаю вниманіе на удареніе въ словѣ Холуй; мѣстные жители иначе не произносятъ его какъ съ удареніемъ на о, тогда какъ всякій въ насъ расположенъ сдѣлать удареніе на у, и произносить о какъ а.} (или Холуйская слобода) расположенъ довольно живописно на рѣкѣ Терѣ, протекающей по самой его срединѣ. Одна часть слободы принадлежитъ графу Бобринскому и населена крестьянами на помѣщичьемъ правѣ (то есть временнообязанными), а другая принадлежитъ казнѣ и населена государственными крестьянами. Стройка почти исключительно деревянная; дома двухъ-этажные, небольшіе, преимущественно на манеръ постоялыхъ дворовъ: съ свѣтелками, мезонинами и разными пристройками. Большихъ каменныхъ домовъ, какъ въ другихъ подобныхъ промышленныхъ селеніяхъ, здѣсь не видно, но также не видно и крестьянскихъ избъ. Здѣсь рѣшительно не замѣтно той капитальной зажиточности, какая поражаетъ васъ въ другихъ селеніяхъ этого края; здѣсь и нѣтъ вовсе мѣстныхъ крупныхъ капиталовъ, но здѣсь вовсе нѣтъ и крестьянъ, хотя бы всѣ холуйскіе жители и именовались офиціально крестьянами. Холуй и его жители, при характерѣ, общемъ всему офенскому краю, имѣютъ вмѣстѣ съ тѣмъ свою собственную физіономію и особенности въ своемъ бытѣ, совершенно отличныя отъ всего окружающаго міра. Иконопись составляетъ исключительный промыселъ жителей; земледѣліемъ здѣсь вовсе не занимаются. Нужды народонаселенія, всѣ безъ изъятія, удовлетворяются произведеніями другихъ мѣстъ. Холуй, имѣющій въ теченіи года четыре гуртовыя ярмарки, на которыхъ производятся огромные обороты по распродажѣ произведеній московскихъ и Владимірскихъ фабрикъ, есть главное средоточіе массы офенскаго народонаселенія, которое преимущественно здѣсь запасается своимъ товаромъ и разноситъ его по всему лицу земли Русской; разумѣется, отсюда надо исключить самыхъ крупныхъ торгашей-офеней, которые покупаютъ товаръ на нижегородской ярмаркѣ или съ фабрикъ. Торгашество офенскаго міра, тѣсно связанное въ своемъ историческомъ развитіи съ иконописью, даетъ жизнь Холую. Эта слобода какъ будто живетъ со дня на день, и это придаетъ всему мѣстному быту, дѣятельности и заработкамъ, характеръ случайности. Это -- жизнь небезбѣдная, вслѣдствіе постояннаго (даже и не въ ярмарочное время) движенія коммерческихъ оборотовъ и прибылей, безпрестаннаго прилива офеней, возвращающихся на побывки, и легкости разныхъ случайныхъ барышей и заработковъ. Я слышалъ, что самаго простаго поденщика нельзя нагідти здѣсь дешевле 75 к. въ день; за то и пьянство достигаетъ здѣсь самыхъ неистовыхъ, невѣроятнѣйшихъ размѣровъ {Пьянства, подобнаго холуйскому, и нигдѣ не видывалъ. "То же самое говоритъ г. Максимовъ, въ своей статьѣ (упомянутой выше). Мое показаніе еще не имѣло бы такого значенія, какъ показаніе этого писателя, гораздо болѣе меня опытнаго въ дѣлѣ путешествій и изучившаго многіе, самые разнообразные, края Россіи. Г. Максимовъ говоритъ, что "пьянства большаго, чѣмъ по воскресеньямъ въ Холуѣ, онъ нигдѣ не видалъ, ни прежде, ни послѣ." Съ нимъ можетъ сравниться развѣ только пьянство въ Ивановѣ, въ казанскій (годовой) праздникъ, судя по разказамъ Ивановцевъ. Но ивановское пьянство, хотя вообще также замѣчательное, достигаетъ такихъ размѣровъ только разъ въ годъ, и потому пока пальма первенства принадлежитъ все-таки Холую.}.
Холуй производитъ исключительно самый низшій и дешевый разборъ вязниковской иконописи (такъ называемой суздальской {Главныя средоточія иконописи въ этомъ краю: Мстера, Холуй, Мордовское и Палеха.}) Произведенія этого искусства развѣ только въ насмѣшку могутъ быть названы произведеніями искусства; дешевизна ихъ и скорость работы, выходящія изъ границъ всякаго вѣроятія, составляютъ предметъ народнаго юмора, выражающагося въ разныхъ анекдотахъ и поговоркахъ, вымышленныхъ на счетъ этихъ художниковъ, прозванныхъ въ народѣ богомазами. При такихъ невѣроятно низкихъ цѣнахъ (напримѣръ 6 к. с. за икону въ 1/4 арш. величины, изображающую нѣсколько лицъ или цѣлую картину), едва превосходящихъ цѣну матеріяла или кусковъ дерева, не понимаешь, какое можетъ оставаться вознагражденіе за трудъ; прибыль происходитъ единственно отъ массы и быстроты этого производства, мгновенно превращающаго возы лѣса (еловаго, ольховаго, дубоваго, частію кипариснаго) въ возы съ иконами, то-есть доски въ дски. Предложеніе товара велико, оно сбиваетъ цѣны до самыхъ крайнихъ предѣловъ заработной платы и промышленной прибыли (въ рукахъ офеней однако значительно возрастающей вмѣстѣ съ цѣною), но и требованіе велико; оно возникаетъ изъ всеобщей насущной потребности десятковъ милліоновъ народа, въ которомъ каждый нищій скорѣе согласится обойдтись въ своемъ углу безъ куска хлѣба, даже безъ водки, чѣмъ безъ благочестія. Громадность этой потребности, не умолкающей посреди всякихъ внѣшнихъ переворотовъ и потрясеній въ народномъ быту, не позволяетъ пока заработку богомаза низойдти до цѣнъ, при которыхъ его промыселъ былъ бы невозможенъ, до цѣнъ лѣса и красокъ.
Какъ промыселъ, холуйская иконопись, о которой мастера въ Мстерѣ и Палехѣ говорятъ съ презрѣніемъ, но которая тѣмъ не менѣе удовлетворяетъ главныя массы потребителей, не совершенствуется. Онъ соотвѣтствуетъ той области народнаго быта, который измѣняется не быстро; будущность его, какъ она ни любопытна для экономиста, трудно предугадывать. Машинъ, угрожающихъ всякимъ другимъ мѣстнымъ домашнимъ производствамъ, опасаться здѣсь нечего; но просвѣщеніе (въ особенности дѣйствующее посредствомъ предписаній), даже при самыхъ лучшихъ намѣреніяхъ относительно усовершенствованія промысла, должно прикасаться къ нему съ осторожностію. Заботы объ улучшеніи этого весьма щекотливаго производства, о распространеніи между мастерами болѣе правильныхъ понятій о рисункѣ, могутъ повести, вопреки лучшимъ желаніямъ, къ невыгоднымъ результатамъ, и поставить цѣнность иконы въ глазахъ покупателей, несмотря на правильность ея рисунка и точность перспективы, гораздо ниже цѣнности холуйской дски, съ ея нелѣаою техникой. {Къ сожалѣнію мы ничего не знаемъ о послѣдствіяхъ благихъ намѣреній мѣстной палаты государственныхъ имуществъ, пригласившей учителя живописи для иконописнаго училища, недавно заведеннаго въ селѣ Алексинѣ.}
Иконописцы могутъ быть раздѣлены на три категоріи: фабриканты, работники-хозяева и простые работники, къ числу которыхъ принадлежатъ и мальчики. Сколько мы могли замѣтить между этими тремя классами нѣтъ слишкомъ рѣзкихъ различій, ибо очень крупныхъ фабрикантовъ и капиталистовъ здѣсь не замѣтно. Фабриканты содержатъ мастерскія, въ которыхъ пишутъ 10, 15, 20 человѣкъ работниковъ. Работниками-хозяевами я называю тѣхъ, которые имѣютъ свое хозяйство и занимаются исключительно у себя на дому, поставляя работу или фабриканту, или скупщику. Знакомство и даже сближеніе со всѣми этими людьми -- не трудно; холуйскіе жители отличаются необыкновеннымъ гостепріимствомъ и обходительностію. На улицѣ каждый проходящій готовъ вступить съ вами въ разговоръ, и воспользоваться малѣйшимъ поводомъ чтобы зазвать васъ къ себѣ. И тутъ ужь начинается потчиванѣе, такое радушное, какого мы не видывали. Вопервыхъ водка!.. Объ этомъ ежечасномъ и повсемѣстномъ угощеніи водкой, не побывавъ въ Холуѣ, нельзя имѣть никакого понятія. Вообще, рѣшившись странствовать по разнымъ внутреннимъ тропамъ нашего отечества, чтобы видѣть живыхъ людей, а не однѣ дороги и не одну безконечную даль равнины, необходимо обречь свои нервы въ жертву божествамъ чая и водки. Съ нѣкоторымъ природнымъ русскимъ расположеніемъ и навыкомъ къ первому напитку можно легко достигнуть способности наслаждаться имъ во всякій часъ дня и ночи, и проводить цѣлые дни за самоваромъ. Но второй напитокъ представляетъ болѣе затрудненій, а между тѣмъ чай еще только приступъ, чаекъ только начинается распоясыванье, и безъ спиртнаго напитка, если хочешь сколько-нибудь проникнуть въ душу собесѣдника, обойдтись невозможно. А заставлять пить другаго и не пить самому -- скверное дѣло въ глазахъ каждаго русскаго человѣка, да и дѣйствительно оно скверное. Впрочемъ, и этотъ напитокъ самъ по себѣ (по крайней мѣрѣ, для многихъ) еще не заключаетъ въ себѣ особенныхъ неудобствъ, ибо вопервыхъ вы можете, большею частію, употреблять очищенную, хотя тѣхъ двусмысленныхъ свойствъ, какія придаютъ ей содержатели акцизно-откупнаго коммиссіонерства, а вовторыхъ задача наблюдателя не можетъ требовать вкушенія этого напитка сверхъ мѣры. Но дѣло въ томъ, что трудно пріобрѣсть навыкъ къ употребленію водки, какъ чая, во всякое время, и въ особенности натощакъ, раннимъ утромъ. А такое неправильное употребленіе водки пользуется у насъ особенною народною любовью, и по нашему мнѣнію, въ особенности гибельно, не только въ физическомъ, но и въ нравственномъ отношеніи; ибо человѣкъ, опьянѣвшій съ утра, прежде чѣмъ принялся за работу, рѣшительно ни на что не годенъ. Однажды (и именно, кажется, въ Холуѣ), когда въ подобномъ случаѣ мы объясняли затруднительность нашего положенія хозяйкѣ постоялаго двора, она намъ отвѣчала: "И, батюшка, да ныньче, кажется и человѣка такого на свѣтѣ не найдешь, который бы не опохмѣлялся". Холуйскіе жители рѣшительно превзошли всѣхъ угощеніемъ водкой. Она стоитъ на столѣ и ожидаетъ готовая каждаго мимо идущаго человѣка, въ каждомъ домѣ, въ каждой жилой комнатѣ. Вы идете къ ямщикамъ нанимать лошадей, къ вашей хозяйкѣ спросить чего-нибудь недостающаго въ вашей квартирѣ, къ мирскимъ властямъ, къ чиновнику объясниться по какому-нибудь дѣлу, и вамъ прежде всякаго разговора предлагаютъ выпить водки. И все это дѣлается съ такою любезностью и мягкосердечіемъ, что отказаться -- выше всякихъ силъ.
Читатель можетъ-быть не прочь будетъ войдти съ нами въ домъ къ одному изъ холуйскихъ жителей, къ иконописцу. Этотъ домъ, хотя также крестьянскій, есть совершенный контрастъ съ тѣми крестьянскими избами, о которыхъ я говорилъ, при описаніи поѣздки на югъ отъ Вязниковъ, Домъ весьма просторенъ, но въ немъ чрезвычайная неопрятность и безпорядокъ. Здѣсь есть и кровати, и самоваръ, и разная мебель, и многія иныя принадлежности городскаго комфорта; но видъ этого жилища, ори всемъ хлѣбосольствѣ хозяина, не радуетъ души, и съ удовольствіемъ вспоминаешь объ избѣ зажиточнаго вязниковскаго или гороховецкаго крестьянина; въ этой избѣ вамъ просторнѣе, хотя она и гораздо меньше, въ ней вы знаете, куда вамъ сѣсть, и какъ сѣсть, и какъ повести разговоръ: вы рѣшительно садитесь въ красный уголъ и безмятежно бесѣдуете съ хозяиномъ, который попросту сядетъ подлѣ васъ, если вы не слишкомъ заняты вашимъ дворянскимъ происхожденіемъ; вездѣ довольство и изобиліе: все въ гармоніи съ крѣпко-сложившимся бытомъ. А здѣсь вы именно не знаете какъ сѣсть и на какой стулъ, и несмотря на чай и водку, на пестрыя угощенія, непремѣнно за ними слѣдующія (изюмъ, миндальные орѣшки, конфеты, мармеладъ), вы уныло смотрите на кровати, невѣдающія бѣлья, на полурастворенный шкапъ, съ подбитыми экземплярами всякой посуды, со штофомъ всегда полнымъ, даже и въ такую пору, когда въ цѣломъ домѣ не отыщется ни куска хлѣба,-- на эти произведенія досуга, свѣтскія картины, валяющіяся на полу, и въ художественномъ отношеніи уступающія даже произведеніямъ ремесла, то-есть, декамъ, въ которыхъ размахи кисти обуздываются, по крайней мѣрѣ, обрядомъ; наконецъ посреди этого сора всего непріятнѣе подѣйствуетъ на васъ какая-нибудь прихотливая вещица, напримѣръ футляръ д ля папиросокъ, этихъ необходимыхъ спутниковъ каждаго холуйскаго жителя, футляръ съ какимъ-нибудь нескромнымъ французскимъ изображеніемъ, дико разящимъ подлѣ дски, на которую онъ былъ обмѣненъ. Вы чувствуете себя посреди кучи обрывковъ изъ всякихъ бытовъ и цивилизацій, которую вѣтры офенской всесвѣтной комерціи вносятъ въ головы и жилища этихъ людей, оцѣпенѣвшихъ надъ производствомъ предмета самаго неизмѣннаго и самаго покорнаго преданію и обряду. Въ это же время эти люди, несмотря на боевую ярморочную жизнь и токи всякихъ иноземныхъ вѣстей вокругъ, сами до сихъ поръ были прикованы къ почвѣ крѣпостнаго права, изъ котораго высунуться, болѣе чѣмъ на папироску, нельзя было безъ особенныхъ прибытковъ. А прибытки иконописцевъ, какъ мы уже видѣли, весьма не велики; они ничтожны въ сравненіи съ прибытками отъ ивановскихъ ситцевъ и офенскаго торгашества, осилившихъ кору крѣпостнаго права. Такъ объясняемъ мы себѣ этотъ хаосъ въ понятіяхъ и бытѣ. Обрывки принадлежностей всякаго быта носятся ярмарочною пылью вокругъ холуйскаго богомаза, и садятся, то тамъ, то сямъ на его платьѣ, въ его домѣ, въ его головѣ; но не въ его домѣ, ни въ его головѣ, всѣ эти обрывки не могутъ претвориться ни въ цѣльное убранство быта, ни въ цѣльное понятіе, ни въ цѣльное стремленіе, также точно какъ когда его ремесло, по самой своей сущности, не можетъ перейдти ни въ настоящее художество, ни въ правильное промышленное предпріятіе; такой переходъ былъ бы днемъ его смерти. {Мы разумѣемъ здѣсь именно холуйскую живопись, а никакую иную той же категоріи.} Этотъ человѣкъ потчуетъ папироской и развязно закуриваетъ ее, вдругъ брякнетъ вамъ какою-нибудь фразой, безконечно далекой отъ круга понятій, связанныхъ съ его произведеніями, распахнется смутными извѣстіями о похожденіяхъ Гарибальди и Лудовика-Наполеона, котораго портретъ непремѣнно украшаетъ и ярмарку и постоялый дворъ, и потомъ прилежно займется съ вами толкованіями своего суздальскаго письма и его узкими очертаніями, не вѣдающими никакихъ законовъ переспективы и искусства, кромѣ двухъ, трехъ преданій, которымъ онъ неограниченно покоренъ и внѣ которыхъ онъ собственно ничего не видитъ. Вашъ амфитріонъ видимо терзается мыслею какъ съ вами обойдтись, и также быстро садится съ вами за самоваръ и за водку, какъ быстро встаетъ, чтобы съ подобострастіемъ крѣпостнаго крестьянина отвѣчать на ваши вопросы, какъ на вопросы своего барина, или бѣжать въ другую комнату и прикрыть черною суконною сибиркой свою ситцевую крестьянскую рубашку. А этотъ другой его товарищъ, нѣсколько поразжившійся, пошелъ еще дальше его; онъ носитъ какую-то черную широкую и длинную одежду, похожую на пальто и на плащъ, но всего болѣе напоминающую артистистическіе костюмы; въ его манерахъ лоскъ благовоспитанности, прическа и усы рѣшительно à l'artiste, и оригинальная, верхняя одежда накинута съ театральною небрежностью, но она едва прикрываетъ нижнее бѣлье и голенищи сапогъ, непосредственно подъ нею находящіеся. Вы ищете смысла, и пожалуй исторіи этого наряда, и блуждаете; эта непосредственность никакъ не вяжется съ пальто, она съ нимъ невозможна, она принадлежитъ крестьянину, который точно также непосредственно надѣваетъ армякъ или кафтанъ, какъ здѣсь надѣто пальто, исправляющее его должность. Ваше смущеніе еще болѣе возрастаетъ, когда передъ вами стоитъ, съ подносомъ чая, молодая хозяйка, окончательно преобразившаяся въ шелки и кринолины.
Другой злементъ жизни Холуя -- его ярмарки. Эти ярмарки такъ значительны, что ежегодный сборъ съ лавокъ доставляетъ 30.000 р. с. Но ярмарки бываютъ по преимуществу гуртовыя, и ничего особеннаго для глаза не представляютъ; главные обороты совершаются партіями и потому не на виду. Къ лавкамъ подходятъ торговаться только покупщики-потребители: крестьяне и бабы и мелкіе торгаши-офени; главныя сдѣлки производятся въ трактирѣ, гдѣ офени угощаются фабрикантами, и также по домамъ. Въ рядахъ можно развѣ только приглядѣться къ уловкамъ торгашества мелкихъ осеней въ схваткѣ съ не менѣе продувными московскими и ивановскими прикащиками. "Товаръ больно бѣлъ, давайте краснѣе" -- "Чего же вамъ краснѣе? краснѣе не бываетъ." Торгашъ удаляется отъ лавки, не имѣющей болѣе краснаго товара, но прикащикъ останавливаетъ его: "Есть и покраснѣе." -- "Такъ вы его показывайте." -- "Да вѣдь на какой товаръ какой покупщикъ; покраснѣе будетъ подороже" и т. д. Изъ этихъ нескончаемыхъ разговоровъ можно замѣтить, что офенскіе коммерческіе обычаи не чужды и другой сторонѣ, вопіющей однако противъ мошенничества Офеней и конкурренціи англійскихъ мануфактуръ.
Ярмарки въ Холуѣ спеціально офенскія; здѣсь единственное мѣсто во всемъ торговомъ мірѣ, гдѣ офени уже у себя дома, а московская и Владимірская фабрикація уже сама идетъ къ нимъ за покупщикомъ. Это заставляетъ горделивую фабрикацію дѣлать первый шагъ, не совсѣмъ необходимый при нынѣшнихъ ея отношеніяхъ къ осенямъ и какъ будто обидный; возникала даже мысль, въ нѣкоторыхъ передовыхъ коммерческихъ умахъ (кажется, между гражданами Вознесенскаго посада), о сокращеніи этого обиднаго шага, посредствомъ перенесенія холуйскихъ ярмарокъ въ Шую. Но подобныя насильственныя перенесенія, какъ извѣстно, не всегда удаются и такъ же мало вяжутся съ передовыми намѣреніями, какъ и заботы о таможенномъ покровительствѣ. Ограничусь пока этими свѣдѣніями о холуйскихъ ярмаркахъ, замѣтивъ, что нынѣшній разъ Тихвинская ярмарка была, по всѣмъ отзывамъ, особенно тиха.
Мнѣ остается сказать о третьей и послѣдней стихіи Холуя -- пьянствѣ. Пьянство здѣсь, какъ сказано, не вообразимое; утромъ народъ еще кой-какъ держится, но къ вечеру безусловно все что есть на улицѣ -- пьяно, до тѣхъ дикихъ размѣровъ, до какихъ пьянство доходитъ теперь только въ Россіи. Нѣсколько болѣе опрятные офени однако не валяются по улицамъ; они наслаждаются въ четырехъ стѣнахъ, въ своей компаніи. На улицѣ гамь, крики, вопли, пѣсни, доходятъ до такого неистовства, что, при самомъ упорномъ желаніи и навыкѣ къ постоялымъ дворамъ, нѣтъ никакой возможности чѣмъ бы то ни было заняться въ своей комнатѣ. Къ несчастію, я помѣщался въ нижнемъ этажѣ, который словно тонулъ въ обступавшихъ его со всѣхъ сторонъ волнахъ гуляющаго народа. При добромъ чувствѣ къ народу, всячески отворачиваешься отъ этихъ отвратительныхъ вакханалій, обезображивающихъ его прекрасную личность; всячески стараешься остановиться мыслію на ея лучшихъ чертахъ. Подобною успокоительною чертой можетъ служить напримѣръ тотъ замѣчательный фактъ, что посреди всей этой изступленной гульбы количество важныхъ уголовныхъ преступленій весьма ничтожно; о злодѣйствахъ почти не слышно.
Чтобы дать нѣкоторое понятіе о холуйскомъ пьянствѣ и нравахъ, разкажу вкратцѣ ночь, проведенную мною на постояломъ дворѣ. По пріѣздѣ моемъ, все семейство хозяина двора представилось мнѣ въ самомъ привлекательномъ видѣ. Хозяинъ, почтенный старецъ, хотя и вертлявый, какъ всѣ здѣшніе жители, въ городской одеждѣ, тотчасъ сѣлъ со мною бесѣдовать и, съ обходительностью содержателей прирейнскихъ гостиницъ, осыпалъ меня попеченіями о самомалѣйшихъ нуждахъ путешественника. Онъ прикомандировалъ ко мнѣ, въ качествѣ чичероне, сына, благообразнаго молодаго человѣка лѣтъ семнадцати, съ виду настоящаго джентльмена, находящагося въ услуженіи у сосѣдняго помѣщика. Дочь хозяина -- щеголеватая молодая дѣвица (экземпляръ типа, уже описаннаго выше), кромѣ того куча маленькихъ дѣтей, прибранныхъ и выглаженныхъ, и мать, со всею семьею, преданная заботамъ о благосостояніи дома. Къ вечеру, когда я шелъ домой, глаза семейства, скинувъ все верхнее платье, въ красной рубахѣ, возвращался изъ сосѣдняго кабака, мертвецки пьяный, и передо мной, на мѣстѣ прежняго цивилизованнаго содержателя прирейнской гостиницы, явился мужикъ, въ самомъ грубомъ смыслѣ этого слова. Несмотря на мольбы всей семьи (жившей подлѣ моей комнаты) улечься спать, онъ принялся неистовствовать по всему дому и наконецъ привелъ въ мой номеръ какую-то старую, пьяную женщину и усѣлся подлѣ меня пить съ нею чай и водку. На всѣ мои просьбы освободить меня отъ такой подозрительной компаніи, наконецъ даже на мои угрозы, хозяинъ отвѣчалъ мнѣ, что "эту женщину надо уважить, что она родственница бурмистра." Наконецъ я принялъ рѣшительныя мѣры и заперся въ моей комнатѣ. Ночью хозяинъ, а за нимъ и жена его ушли въ кабакъ. Весь постоялый дворъ остался на отвѣтственности ихъ молодой дочери; но эта отвѣтственность была не легкая. Двери дома были буквально осаждаемы всѣми пьяными, толкавшимися на улицѣ, которые рвались въ домъ. Желѣзный запоръ не много обезпечивалъ внутреннюю безопасность, ибо то самъ отецъ, то сама мать требовали впуска въ домъ и потомъ опять уходили въ кабакъ. Джентльменъ возвратился домой съ ватагой пріятелей, не скоро уступившею мольбамъ сестры. Наконецъ и мои запоры не выдержали; какой-то пьяный послушникъ сорвалъ крючокъ и ворвался уже въ мою комнату. Приходилось подумать о личной безопасности... Когда на другое утро, послѣ такихъ волненій и личной защиты, чуть-чуть не рукопашной, я старался объяснить хозяйкѣ опасность, которой были подвержены ихъ жилище и дѣти, то она отозвалась, что, при видѣ мужа не въ своемъ видѣ, и ей захотѣлось повеселиться, а за домомъ и ребятишками смотрѣла дочь, что она "дѣвка золотая, со всѣмъ можетъ управиться." -- "Но вѣдь и ей, приходилось плохо. Да и какъ оставлять семнадцатилѣтнюю дѣвушку посреди пьянаго народа? наконецъ все это можетъ и ее ввести въ грѣхъ." -- Куда! Смѣетъ она у насъ! да ей отецъ голову отрубитъ, коли что про нее узнаетъ..." таково было объясненіе матери семейства, едва стоявшей на ногахъ отъ ночной попойки, въ то время какъ самъ грозный отецъ проснулся отъ мертвецкаго сна и неистово кричалъ дочери, чтобъ она принесла ему опохмѣлиться... Такова семейная жизнь, и таковы нравы!..
Холуемъ закончились мои странствованія по офенскому краю... Но прежде чѣмъ его покинуть, я сдѣлалъ, съ дороги въ Шую, быстрый заѣздъ въ селеніе Палеху, стоящее на самомъ рубежѣ этого края (на сѣверовостокъ отъ Холуя, на востокъ отъ Шуи). Палеха (имѣніе гг. Батурлина и Грязева) славится своими иконописными мастерскими, занимающими первое мѣсто не только въ вязниковской иконописной полосѣ, но едва ли не во всей Россіи. Порядокъ производства работъ здѣсь тотъ же какъ и въ Холуѣ, то-есть на дому, у отдѣльныхъ хозяевъ, и на фабрикахъ или въ большихъ мастерскихъ (называемыхъ здѣсь заводами); но палеховская иконопись по своей техникѣ стоитъ неизмѣримо выше холуйской. Это уже искусство. Главный производитель въ селеніи Палехѣ -- Н. И. Сафоновъ, которому я обязанъ благодарностью за показаніе его заведенія и за сообщеніе многихъ любопытныхъ свѣдѣній объ иконописи. На заводѣ г. Сафонова работаетъ до 50 человѣкъ, изъ которыхъ лѣтомъ большая часть разсылается имъ для работъ по церквамъ, въ разныя стороны и даже въ весьма-отдаленные края Россіи. Г. Сафоновъ получаетъ заказы даже изъ Сибири. У него можно найдти систематическія коллекціи картинъ разныхъ стилей и собраніе классическихъ иностранныхъ сочиненій по части живописи. Въ Палехѣ занимаются иконописью не одни мѣстные крестьяне, но многіе приходящіе и изъ другихъ мѣстъ и даже частію переселившіеся сюда, съ семействами. Переселенія были однако весьма затруднительны, такъ какъ Палеха помѣщичье имѣніе. Здѣсь мы слышали замѣчаніе, что люди, занимающіеся иконописью, вслѣдствіе сидячей жизни, вообще болѣзненные (чахоточные), и народонаселеніе мало нарастаетъ. Не знаю въ какой степени это замѣчаніе основательно.