-- Да вѣдь ты видала его вчера, когда вывозили на красную площадь Царь-Пушку,-- съ неудовольствіемъ возразила великая княгиня,-- я нарочно послала тебя туда для этого.
-- Простй, государыня,-- оправдывалась Аграфена,-- растерялась я, такія чудеса увидѣвши! И во снѣ не приснится никогда никому такое диво, какъ эта пушка! Точно слонъ сказочный, стояла она на площади... Я и заглядѣлась.... А потомъ только осмѣлилась въ полглазка взглянуть на государя, да вдругъ онъ изволилъ обратить на меня свои грозныя очи... Я отъ страха присѣла и спряталась за толпою.
Софья Ѳоминишна печально улыбнулась: раньше она употребляла, всѣ усилія, чтобы сдѣлать мужа своего какъ можно величественнѣе, старалась подальше отдалить отъ него бояръ и придать сану его необычайную пышность. Дѣйствительно, съ каждымъ годомъ царь Иванъ дѣлался все неприступнѣе и грознѣе... а теперь этотъ крутой нравъ пришлось ей выносить на себѣ и страдать отъ него наравнѣ съ простымъ бояриномъ.
-- Я не боюсь государя!-- гордо сказала она,-- но я не хочу долго выносить такой жизни! Я не могу допустить, чтобы мой сынъ Василій, внукъ греческаго императора, сталъ ниже какого-то сироты молдаванина! Ты должна мнѣ помочь, Грушка, или я прогоню тебя прочь съ глазъ моихъ.
Сердце Аграфены замирало отъ страха; но она самоувѣренно улыбалась и говорила:
-- Матушка государыня, ждать надо... Поспѣшишь, людей Насмѣшишь; а терпѣніемъ всего достигнешь на свѣтѣ... Былъ, у насъ, на ключѣ, человѣчекъ одинъ, такъ онъ однимъ терпѣніемъ отъ двухъ лютыхъ смертей избавился...
-- Даже отъ двухъ? переспросила Софія Ѳоминишна, которая любила слушать разсказы.
-- Да, матушка, отъ двухъ!-- подтвердила Аграфена, обрадованная случаю начать другой разговоръ,-- ты знаешь, государыня, лѣса у насъ на Колочѣ дремучіе, дубы да клены такіе, что сквозь листву неба никогда не видно; а въ иномъ дуплѣ проживешь лучше, чѣмъ въ избѣ... Вотъ въ такомъ то лѣсу гулялъ однажды крестьянинъ, ищучи меду... Нашелъ онъ одно дупло съ медомъ, залѣзъ туда, да и увязъ въ меду по самое горло!
Софія Фоминишна улыбалась, а этого только и было нужно хитрой Аграфенѣ.
-- Вотъ, сидитъ мужикъ,-- продолжала она,-- сидитъ и терпитъ... даже голосу не подаетъ, потому что по лѣсу ходятъ разные звѣри лютые... Ѣстъ онъ медъ, да на Бога надѣется... Вотъ Богъ и послалъ ему за терпѣніе. Вдругъ видитъ мужикъ, спускается къ нему въ дупло мохнатая медвѣжья лапа... Другой-бы закричалъ съ дуру и попалъ-бы къ Мишенькѣ на обѣдъ; а этотъ не таковскій. Смотритъ мужиченко на лапу и не шелохнется... а тотъ все ниже да ниже къ нему спускается! Подождалъ мужикъ сколько надо, а потомъ какъ ухватиться за нее обѣими руками, да какъ закричитъ! Испугался Мишенька, вытащилъ лапу, а съ ней и мужичка... Вотъ, за терпѣніе свое онъ и въ меду не потонулъ и отъ медвѣжьихъ лапъ избавился.