Отрывок из семейных записок.
Мне помнится - и это самое дальнее воспоминание, ранее которого моя память решительно мне ничего не представляет - мне помнится, что меня осторожно несут, завернутого с ног до головы во что-то мягкое и теплое. Глаза, единственные члены мои, не завернутые во что-то, позволяли мне смотреть вокруг себя, и так-как меня несли тихо, то это и дало мне возможность припомнить впоследствии, что меня несли зимой, потому-что глазам и лбу было очень холодно, и что это было ночью, потому-что кирпичные своды и стены вокруг меня, то ярко освещались, то вдруг исчезали, то вдруг опять появлялись - вероятно от движения света фонаря или свечи, которую несли подле меня.
Долго ли, коротко ли было мое путешествие по холодным и незнакомым мне местам--не знаю; помню только, что вдруг я очутился в светлой и теплой комнатке, что с меня сняли это что-то, во что я был закутан, что кто-то подошел ко мне и поцеловал - потом уж я ничего, на этот раз, не помню --должно быть, я заснул.
После, когда я вырос и расспрашивал у родных о моем первом воспоминании, мне сказывали, что это, верно, я помню, как меня из большого дома, где жила вся семья, носили зимой, завернутого в шубу, чрез холодный коридор к бабушке, которая жила во флигеле, и что это путешествие совершал я каждый день, утром, чтобы поздороваться с бабушкой, и вечером, чтоб с ней проститься.
Бабушка была слаба здоровьем, редко выходила из своего флигеля, и боясь, чтоб ребенка не простудили во время ежедневных его прогулок по холодному коридору, выпросила меня у отца, и меня, раба Божия, окончательно перенесли на жительство к бабушке во флигель.
С тех пор, я постоянно помню себя в светлых и теплых горенках бабушки; помню, что в них было мне и весело, и привольно, и что меня там очень баловали.
Добрая, милая моя бабушка! давно нет тебя на свете, а я помню тебя, помню, как будто только вчера еще с тобой расстался, -- помню до последней морщины твоего прекрасного старческого лица; помню твои большие черные глаза, не потухшие с летами, глаза, которыми ты так любовно на меня смотрела; помню твою белую, худую, дрожащую руку, которою ты глаживала меня по головке; помню большой перстень на мизинце этой руки; твой чепчик старого фасона, с лиловой лентой, повязанной бантом на лбу; твое вдовье, серенькое шелковое платье, которое так мило шуршало, что, казалось, весело отвечало на каждое твое движение; помню твои очки, оправленные в черепаху, которые ты надевала, когда читала толстую зеленую книжку с серебряными застежками, или когда находила, что я что-то не весел, чтобы пристально посмотреть мне в лицо; помню твою табакерку с черным, на золотом поле, медальоном дедушки; помню твою трость, с резной из дерева головой человека, вместо набалдашника, трость, которая редко выходила из твоих рук, разве только тогда, когда мне приходила охота проехаться по ней верхом по горнице.
Переносясь памятью в счастливые года моего младенчества, я живо припоминаю себя, лежащего в кроватке подле лежанки большой голландской печки с изразцами, на которых изображены голубые корзинки с розовыми цветами. Эта печь занимает, по крайней мере, третью часть горницы. На лежанке, Боже мой! как теперь на всё смотрю, лежит моя старая, добрая няня, свернувшись в калачик, а на полу, у моей кроватки, на войлоке и ситцевой подушке, спит, охая и вздыхая, по обыкновению наших крестьянок, бывшая моя кормилица Акулина. Прямо против меня, на белой стене, под большим диваном, висит портрет красивой дамы в белом платье, с белыми волосами и черными пятнышками на розовых щеках, до того хорошо написанный, что мне кажется это живая дама смотрит на меня и улыбается, и следит за мной глазами. Подле окна рабочий столик бабушкин, с кривыми, вычурными ножками и модной решеточкой вокруг дека, а на столике недовязанный чулок, клубок ниток, очки в футляре из шагриновой кожи и серебряный колокольчик; а у столика большое с высокой стенкой кресло, обитое зеленым сафьяном, с медными гвоздиками. Налево, в углу, образная, - так и блестит золотыми и серебряными ризами образов и драгоценными камнями на венчиках, окружающих темные лики святых угодников. Подле образной, в шкафу из черного дерева, стоит много книг: иные маленькие, а иные такие большие и тяжелые, что мне не давали их в руки, боясь, чтоб я не уронил книгу и не ушиб себе ножку.
Подле моей комнатки гостиная с перегородкой, за которой спала бабушка, а дальше наша столовая, потом девичья, где здоровые и румяные сенные девушки шили, плели кружева, и целый день в полголоса распевали песни, и, наконец, передняя с коником, на котором спал старый бабушкин личардо Илья Васильич.
Жизнь наша с бабушкой во флигеле текла мирно, тихо и однообразно, но для меня была полна наслаждений всякого рода.