Только-что я, бывало, проснусь по утру в моей кроватке, то и закричу во весь голос: "Баба Анна!" (бабушку мою звали Анной Васильевной), и тотчас же слышу - спешит ко мне баба Анна, постукивая палочкой и каблуками своих старомодных туфлей без задков, подойдет к кроватке, отдернет занавески, перекрестит меня и начнет целовать, а я, как баловень, только деру ноги к верху.
Тут, кряхтя, потягиваясь и зевая, начнет вставать и старая няня с лежанки, и Акулина, свернув войлок и подобрав подушки, идет одеваться в девичью.
Няня несет меня в гостиную, - бабушка садится на диван, меня сажает к себе на колени, и, с помощью няни и одной из румяных девушек, приступает к моему туалету - т. е. раздевает меня до нага, намачивает полотенце вином и сильно вытирает им мое грешное тело, которое от этой операции становится наконец прекрасного багрового цвету; потом расчесывают мне волосы, облекают в красную рубашку с голубыми ластовицами, и повязывают поясом из черной ленты, на которой выткана молитва Господня.
Само по себе разумеется, что в продолжение всей этой проделки над моею личностью, я барахтался и кричал, как следует делать всякому порядочно избалованному ребенку.
По окончании моего туалета, бабушка брала меня за руку и вела к образной, ставила на колена, а сама становилась за мной и нагибалась, добрая старушка, чтоб диктовать мне молитвы. Я крестился, клал земные поклоны и читал за бабушкой "Отче наш" и "Богородице-Дево, радуйся", а потом молился о здравии всех родных в следующих выражениях: "Господи! дай Бог здоровья папеньке, дяденькам тетенькам, сестрице (всем имя-рек), рабу твоему Матвею (т.-е. мне) и всем православным христианам".
-- Ну Матвей! скажет бабушка, ты, мне кажется, кого то пропустил, - а сама, знаю, за мной улыбается, - и я спешу положить земной поклон и закричать:
-- Дай Бог здоровья бабе Анне!
-- Вот молодец! говорит бабушка и начнет целовать меня. - Богу помолились, теперь пойдем чай пить.
И усадят меня в гостиной на диване, придвинут ко мне столик и подадут мне горячего молока с водой и сахаром.
Эту смесь величали "чаем" и подавали мне в маленьком приборе, на маленьком подносе; на чашечках, блюдечках и молочнице моего чайного прибора были представлены павлины и волки, и так естественно, что я часто забывал завтракать, чтоб на них полюбоваться.