После чаю, все дети бабушкины приходили из большого дома во флигель поздороваться с матерью и пожелать ей доброго утра.
У бабушки когда-то было двадцать один человек детей - но, в описываемую мной эпоху, их, увы! осталось только восемь: пять сыновей и три дочери.
Один отец мой был женат; прочие ж братья, чтобы жить вместе и не делить между собой родового отцовского именья, не женились....
Мужчины были погодки и, по тогдашнему обычаю коренных русских дворян, еще в колыбели получали ранг сержанта гвардии, и воспитывались в родительском доме лет до пятнадцати; потом отправляли их в Петербург, где они и служили, в полках своих, верой и правдой Царю и Отечеству. Иные вышли в отставку до незабвенного двенадцатого года, но, с первым призывом Царя, все опять поступили на службу и служили, кто в регулярном полку, а кто в милиции.
И все дети бабушкины, начиная с моего отца, старшего в роде, по-очереди подходили целовать у ней руку, а бабушка целовала их в лоб.
Поздоровавшись, бабушка сажала их вокруг себя, а меня, также по-очереди расцелованного всеми, брала к себе на колени, - и тут начиналась мирная, веселая беседа, особенно когда приходил, чтС не каждый день случалось, один из моих дядей, которого бабушка звала "маркизом", -- человек умный и веселый до крайности. Не смотря на шуточки и остроты моего дяди, заставлявшие смеяться даже самую бабушку, женщину серьезную, - дети вели себя при ней пристойно и чинно; вставали, когда она входила в горницу, и садились не прежде, как она сама садилась, говорили и смеялись тихо. Один я был у бабушки на особых правах, и мог безнаказанно бегать по горнице, кричать до истощения сил, одним словом, делать всё, чтС мне ни приходило в голову.
Отец же мой, постоянно одетый в черное платье, был молчалив и задумчив: он еще не мог забыть моей матери, которой мое рождение стоило жизни.
Дяди и тетки приносили мне часто по гостинцу, из числа которых бабушкою были исключены, один раз навсегда, конфекты, пряники и сласти всякого рода, под предлогом, что они портят ребенку зубы.
Один из дядей любил меня, как мне кажется, больше других, хотя все они меня любили без памяти и баловали без ума, - и я сам к этому дяде чувствовал какое-то безотчетное предпочтение. А он менее других баловал меня, и даже частенько на меня прикрикивал, когда я, бывало, начну орать так, что "хоть святых из избы вон неси". Но за то "дядя Володя" сидел со мной по целым часам, вырезывал для меня из бумаги салазки, строил карточные домики, или рассказывал мне сказки, такие удивительные и занимательные, что я просиживал подле него несколько часов, не двигаясь, не спуская с него глаз и слушая его, разиня рот.
Он никогда не дарил мне ни кукол, ни игрушек, ни конфект, потихоньку от бабушки, как делали мои тетки, - а принесет мне, бывало, бумаги, карандашей, кистей и красок, нарисует при мне домик с окнами, дверью и трубой, из которой вьется дым, подле дСма деревцо и забор - и заставит меня срисовывать. Или принесет с собой книжку с картинками, посадит меня к себе на колени и начнет мне показывать и толковать, чтС каждая картинка представляет.